недель назад. И только Нармин знал, что его недуг проистекал не из естественных причин, а был следствием отравления. Пирасиона поделилась с Армаоком своим планом во время их очередного бурного свидания. Ей удалось убедить его, что она должна стать свободной, чтобы принадлежать только ему. В то время Нармину была невыносима мысль, что кто-то, кроме него, пусть даже законный супруг, может обладать Пирасионой, и он позволил ей обмануть себя. Он первый дал старому барону порцию яда. Потом они по очереди травили его, подмешивая малые дозы в пищу и питьё: она — когда муж был дома, он — когда начальник находился на службе. Результаты не заставили себя ждать: барон занемог. К счастью для любовников, яд был такой редкий, что ни один лекарь не сумел обнаружить его. Пирасиона продолжала травить супруга и по возвращении в Урдисабан, так что его смерть не стала для Нармина сюрпризом. К тому времени он уже разгадал её игру и старался избегать встреч, хотя порой не мог совладать с собой — как тогда, когда должен был сопровождать казантарского посла, но исчез ради свидания с Пирасионой, из-за чего получил выговор от Сафира.
Армаоку снилось, как он подсыпает порошок в блюда барона — раз за разом, день за днём. Совсем крошечные порции, которые нельзя было почувствовать, но которые медленно подтачивали здоровье старика.
Проснувшись, Нармин ощутил себя на редкость несчастным. Его одолевало раскаяние, и за завтраком он выглядел совершенно рассеянным. Яркие картины запомнившегося сна бередили душу и неотступно преследовали — словно навязчивые галлюцинации душевнобольного.
После краткой трапезы отряд двинулся в путь. Нармин насвистывал песенку, чтобы отвлечься, и время от времени заговаривал со спутниками обо всякой ерунде — лишь бы не вспоминать о бароне Мартинбейре и Пирасионе.
День прошёл для него тягостно. Когда всадники спешились в четверти мили от башни и укрылись в овраге, он чувствовал себя совершенно измученным и не мог думать о предстоящем деле. А отправляться в цитадель казантарца ему нужно было в одиночестве, так как его миссия требовала искусства ассасина, по сравнению с которым выучка даже лучшего преторианца была подобна грации слона в посудной лавке.
Всадники дождались темноты. Ночь выдалась ветреная и дождливая. Часов с десяти зарядил дождь и лил всё сильнее. Гвардейцы нарубили веток и построили шалаши, но вокруг всё равно было сыро и промозгло. Поужинав вяленым мясом, хлебом и сыром, люди расположились в укрытиях, дожидаясь полуночи.
Нармину было тоскливо. До того, как он должен будет расстаться со своими спутниками, оставалось меньше часа, и он понимал, что может не вернуться из белой башни, возвышавшейся над верхушками деревьев. Он вспоминал, чему его учили в Карсдейле, но он слишком мало времени провёл среди ассасинов, чтобы перенять у них все премудрости мастерства. По большому счёту, Нармин мог рассчитывать только на удачу, а в неё дождливой ночью верилось с трудом.
Над головами людей сверкнула молния, и через несколько мгновений донёсся раскат грома. Через короткий промежуток последовала ещё одна вспышка, затем — другая. Гроза приближалась, и вокруг становилось всё темнее и безрадостнее. Деревья казались в свете молний молчаливыми часовыми, расставленными вокруг башни. В кочках и кустах Нармину виделись затаившиеся соглядатаи и дикие звери. Он старался взять себя в руки, но не мог: смятение усиливали не оставлявшие его образы из прошлого.
Наконец, наступила полночь, а Армаок всё сидел в шалаше. Гвардейцы поглядывали на него с ожиданием и легким недоумением, но ему не хотелось покидать этот импровизированный лагерь. Прошло ещё полчаса, прежде чем стало ясно, что затягивать дольше нельзя. Тогда Нармин поднялся и подозвал капитана преторианцев.
— Мне пора, — сказал он, даже не пытаясь изобразить энтузиазм. — Ждите меня здесь до утра, затем отойдите на три мили на север. Выставите часовых и оставайтесь там ещё два дня, если не будет опасности. Потом, если я не появлюсь, возвращайтесь в Урдисабан.
Нармину нелегко дались эти слова, но он понимал, что должен обеспечить своим людям отход на случай, если его схватят. Так у них, по крайней мере, будет шанс спастись.
Выслушав Нармина, капитан коротко кивнул и бросил своё обычное «слушаюсь!». На его лице нельзя было прочитать ничего: он просто выполнял приказ. Делал своё обычное, привычное дело, не задавая лишних вопросов и не вдаваясь в детали.
Армаок собрал немного еды на случай, если придётся сидеть в засаде или выжидать удобного момента. Из оружия он взял только меч, кинжал и лёгкий арбалет, помещавшийся под плащом. Вокруг башни было пустое пространство, где негде было спрятаться стрелку, так что убить Магоро можно было только подобравшись к нему почти вплотную. И это удручало Нармина больше всего.
Глава 83
Он покинул лагерь около часа ночи, стараясь двигаться тогда, когда не сверкали молнии, и держаться ближе к земле. Мокрая трава быстро пропитала штаны и полу плаща, сделав их тяжёлыми и неудобными. Падавший сверху дождь хоть и оседал на листьях разросшихся крон, но всё равно намочил одежду Нармина. Проклиная всё на свете, а больше всего пославшего его сюда императора, Армаок продвигался короткими перебежками по направлению к башне. Через некоторое время среди деревьев уже можно было различить её белый силуэт. И всё же она была слишком далеко от края леса. Магоро грамотно расчистил местность вокруг своей цитадели. Нармин подозревал, что она находится под постоянным наблюдением. Он порадовался, что не поленился и во время одного из привалов нашил на плащ пучки травы, сделав его почти бесформенным. Теперь, если распластаться на земле, можно было слиться с ней — особенно в тёмную дождливую ночь. Главное, не попасть в свет молнии. Передвигаться следовало очень аккуратно и медленно, не вставая в полный рост. Это требовало времени, а от леса до башни было довольно далеко.
Нармин добрался до последних деревьев и устроился за большим кустом, откуда мог незаметно наблюдать за цитаделью. Вначале он внимательно вглядывался в местность, пытаясь понять, нет ли вокруг башни часовых или аванпостов. Так ничего и не обнаружив, он вытащил бинокль и стал разглядывать обиталище Магоро.
Строение было, мягко говоря, внушительным. На его постройку, должно быть, ушёл не один год. Кроме того, Нармин не представлял, какими приспособлениями должны были пользоваться рабочие, чтобы возвести подобного гиганта. Архитектура также поражала: в ней не было ничего привычного глазу, словно зодчий прибыл из очень далёких мест, где у людей были совершенно особенные представления о формах и пропорциях. Вообще же,
