источник воды. Но даже это их не воодушевило: даже если удлинившиеся тени и облака обещали надежду на окончание пути, все знали, что у них, скорее всего, уже не хватит сил добраться туда — слишком далеко.
К тому времени все лошади пали. Вещи пришлось бросить. Многих людей, как тяжело это ни было — тоже.
Те, кто еще не совсем обессилел, брели пешком, время от времени останавливаясь на отдых. Остановки эти с каждым разом становились все длиннее и длиннее.
Гэрэл уже не чувствовал ни усталости, ни голода. Он утратил ощущение времени, не знал, сколько прошло часов или дней. Весь мир превратился в растрескавшуюся сухую корку. Пить…
Вода, много воды. Свинцовое море сливается с серым небом. Он отвязывает лодку от пирса, вычерпывает набравшуюся в нее воду. На дне находит два коротких весла, темных от воды и времени. Холодные волны перехлестывают через борт лодки, ледяная вода хлюпает в сапогах…
Он вздрогнул, открыл глаза и снова увидел сухую траву Пустошей.
Мысли путались. Ему вдруг показалось, что все, что произошло за последние недели, просто привиделось ему. Может быть, он до сих пор в пещере Оэлун-хатун, или хуже — он выдумал даже приказ Токхына и путешествие на Юг сквозь безвременье Пустошей? Может, он все еще в Синдзю — спивается и и постепенно сходит с ума от одиночества. И чудак Ху-сяньшен, и сны, которые не были просто снами — ничего этого не было… Может, и Юкинари, и их мечты раздвинуть границы привычного мира, и даже то счастье, которое затапливало грудь Гэрэла в его присутствии — просто милосердная ложь, которую он выдумал, чтобы собственная жизнь показалась не такой пустой и бессмысленной? А на самом деле есть только ожидание смерти без надежды. И никаких миров, кроме этого единственного, нет…
«Ну как же — нет? — прозвучал у него в голове голос Юкинари, ясный и уверенный. — Ведь ничего не берется ниоткуда. Раз мы мечтаем о чем-то, чего нет в этом мире, значит, где-то оно все-таки есть, правильно?»
«Да», — подумал он и улыбнулся растрескавшимися губами.
Глаза застилала чернота, иногда перемежавшаяся цветными кружащимися сполохами. Каждый шаг давался ему с усилием, и он продолжал переставлять ноги лишь потому, что знал, что если упадет, то подняться уже не сможет. Он забыл, зачем делает это, но продолжал повторять: «Надо идти…», пока эти слова не утратили всякий смысл.
Кажется, в какой-то момент он все-таки упал.
Кажется, его подняли, потащили куда-то; были резкие удары по щекам, и знакомый голос повторял:
— Не спите… Не смейте спать! Прошу вас…
Но ни удары, ни этот голос уже не могли вернуть его из забытья. Он так устал, и тьма сгустилась над ним.
Не было мысли, что он проиграл или сдался.
Мы обязательно встретимся, Юкинари, потому что мир огромен и удивителен, как ты и представлял, и всё, во что ты верил, — правда; а это значит, что через годы ли, через сотни лет, под совсем другим небом к тебе подойдет человек со знакомыми голубыми глазами, ты только дождись его.
Скоро свидимся.
Глава 30. Острова в море
Он еще помнил сухую колышущуюся траву до самого горизонта — Пустоши — но воспоминание это отодвинулось, потускнело, как сон поутру.
Кажется, когда-то — минуту, год, жизнь назад? — было жарко, и хотелось пить…
Теперь весь мир стал водой. Ледяной водой, от которой коченели руки и сводило лицо.
В детстве он часто гадал, как выглядит край света. Как это, когда не останется в буквальном смысле ничего, даже темноты? Разве кому-то под силу такое представить?
Может быть, именно благодаря скудости его воображения мир не закончился, когда последний из маленьких каменистых островов остался позади: просто в нем не осталось ничего, кроме серого моря, такого же серого тяжелого неба и маленькой лодки посередине. Волны встряхивали лодку, и каждый раз, когда они перехлестывали через борт, иглы холода впивались в его тело с новой силой.
Он греб, пока руки не уставали от весел, потом делал передышку, потом снова греб. Никаких ориентиров не было, так что не было никакой возможности определить, в каком направлении движется лодка, не плавает ли он кругами. Впрочем, возможно, это не имело никакого значения. Он знал, что нужно просто плыть вперед.
В мире снов он не чувствовал голода или жажды, зато прекрасно ощущал холод и прилипшую к телу ледяную одежду. Он так замерз, что руки почти не двигались.
Так просто было проснуться. Тогда все закончилось бы. Но мама во сне сказала — довериться чутью. А чутье подсказывало, что должно быть именно так.
Выдержать. Надо плыть вперед.
Потом он уже не чувствовал заледеневшего лица. Уронил весла на дно лодки — руки не могли их удержать. Волны продолжали потихоньку толкать лодку вперед.
Ему казалось, прошла целая вечность — вечность медленного болезненного умирания без возможности умереть (это ведь был сон, а во сне, наверное, не умирают). Он не знал, сколько прошло часов в том, настоящем мире. На самом деле в конце он даже не думал об этом, он попросту забыл о том, что есть какой-то другой мир кроме холода, боли и этой ледяной воды на километры и километры вокруг.
«Тебе нужно пересечь это море», — сказала ему мать. А у него в голове крутилось: нет, такого не бывает, это — ложь. Если бы даже смерть не разделила их — что бы это изменило? Разве можно дотянуться до чужого сердца? А ведь он почти поверил, когда Юкинари был еще жив, что никакого моря нет и не было никогда, что они верят в одно и то же. Но теперь он увидел собственными глазами это море, эту пропасть, что всегда будет лежать между тобой и другим человеком, и ему стало страшно. У каждого — свой мир-внутри-сердца, свой остров. Можно сколько угодно желать сблизиться с кем-то и воображать, что преодолеваешь ради этого огромные расстояния, но на самом-то деле каждый остаётся на месте, и никто никогда не станет ближе друг к другу ни на шаг. Каждый человек одинок, как устрица, запертая в своей раковине. И надежда на то, что можно по-настоящему понять другого человека — точно такой же самообман, как мысли о пересечённом море; жестокий самообман. Вот оно, прямо перед глазами, это бескрайнее море, расстилается от одного горизонта до другого, и никому никуда не доплыть, и всё, что можно сделать — это повернуть назад, вернуться на
