Девушки, вскочив на ноги, прижимали ладони ко рту, не зная точно, кричать или нет, – ведь Ода Юраку молча стоял у стены, не принимая участия в сражении, которое он начал своим собственным мечом.
Второй стражник сделал выпад копьём, но быстро отскочил назад, так как Уилл опять увернулся. Теперь он тоже шипел, покачивая копьём из стороны в сторону, и вдруг неуловимым движением метнул его. Уилл пригнулся, копьё мелькнуло над его плечом и, ударившись о стену, с глухим стуком упало на пол. Стражник до половины вытащил меч из ножен, но клинок Уилла уже описал дугу и снова просвистел в воздухе – теперь он уже не сверкал, а был тускл, и капли ещё тёплой крови разлетались от него по комнате, когда он снова опустился вниз.
Удар пришёлся по руке, и стражник с ужасом увидел, как его безжизненная кисть упала на пол. Однако правая его рука все ещё тянула оружие из ножен. Медленно. Слишком медленно. Уилл, с шумом вдыхая воздух и не теряя равновесия, ещё раз развернулся и, как бритвой, рассёк левое плечо противника, и ещё один фонтан крови ударил, словно из нового ключа. Воин рухнул, стукнув латами об пол, и вместе с ним обе девушки упали на колени у двери, не сводя расширенных глаз с заляпанного кровью обнажённого тела белого мужчины, с огромного меча, зажатого в обеих руках, с его вздымающейся груди и трепещущих ноздрей.
– Клянусь Буддой, – прошептал Ода Юраку, – вы владеете мечом, словно Минамото но-Есимото.
– Меня хорошо учили, – ответил Уилл. – Но, очевидно, это не по-японски.
Юраку пожал плечами.
– Этот замок и все живущие в нём обречены, – сказал он. – Они были обречены с того момента, как Асаи Дзекоин совершила глупость, согласившись на условия Иеясу. Вы просто немного опередили меня с вашим освобождением, Андзин Миура. – Но почему, мой господин?
– Вы – мой пропуск к благосклонности Иеясу. А я почти последний из рода Оды Нобунаги. Мой долг – прожить как можно дольше. Тоетоми, Токугава… Какое мне дело, кто правит Японией, если это не Ода?
Уилл задумчиво кивнул.
– Принесите мою одежду, – приказал он девушкам.
Они подбежали с набедренной повязкой и кимоно, в которых его должны были вести на казнь. Но Уилл не выпускал из рук меча, наблюдая за дверью.
Юраку улыбнулся:
– Бояться нечего, Андзин Миура, по крайней мере какое-то время. Все будут наблюдать за ходом сражения.
– Но меня должны были казнить, когда оно начнётся.
– Когда начнётся заключительная атака. А это ещё не скоро. Тоетоми разработали на сегодня остроумный план, который, как они надеются, принесёт им удачу.
– А вы в него не верите?
– Вы – один из Токугава, Андзин Миура. Скажите мне сами, если считаете, что этот план имеет шансы на успех. Он таков. Санада, известнейший из генералов Тоетоми, покинет замок через главные ворота, отвлекая на свою армию основные силы Токугавы, ведомые, возможно, самим принцем. Но под командованием Санады будет не главная армия. Главная, под предводительством Оно Харуфузы, пройдёт через город с целью напасть на Токугаву с фланга, как только там завяжется бой. И это ещё не всё. Когда это произойдёт, Мори и Асано, по мнению Санады, поспешат на помощь Токугаве, оставив ряды осаждающих армий. На месте останется только Сацума, занявший свои старые позиции на восточном берегу реки. Он не сможет принять участие в сражении. Но у Тоетоми останется резерв: собственно гарнизон крепости.
– Санада хочет лишить крепость гарнизона? – изумился Уилл. Девушка завязала на нём пояс.
– Да. Он понимает: либо они победят сегодня, либо все погибнут. Гарнизоном командует сам Хидеери. Когда в бой ввяжутся последние резервы Токугавы, гарнизон и совершит свою вылазку. Мой господин Санада полагает, что битву выигрывают не столько люди, сколько своевременный подход резервов, какими бы незначительными они ни были. А здесь они составят двадцать тысяч отборных воинов. – И вы сомневаетесь в исходе этого предприятия? Такой отчаянный, всеобъемлющий план почти наверняка удастся, сопутствуй им хоть малейшая удача.
– Поэтому мы должны поторопиться, Андзин Миура. Тоетоми не опасаются нападения с тыла, из-за реки, потому что она разлилась из-за весенних дождей. Там-то мы и уйдём. Я приготовил для вас лодку. Через два часа мы уже будем в лагере сегуна и сообщим, что ему лучше бы призвать на помощь Сацуму, а до его подхода вести только сдерживающее сражение.
– Через два часа? – вскричал Уилл. – Так что же мы стоим тут? – Он рванулся к двери, но тут же остановился, взглянув на Юраку.
– Эти девушки должны умереть, – произнёс тот.
Уилл помедлил. Дыхание его вернулось к норме, но грудь по-прежнему вздымалась, когда он посмотрел на двоих мёртвых солдат в лужах растекающейся крови и на двух девушек, отпрянувших за чан, все ещё нагих, все ещё прекрасных, все ещё детей.
– Можешь утопить их, – посоветовал Юраку. – Так будет лучше всего.
А ещё в этом замке были его сын и мать его сына. Они должны умереть в надвигающейся бойне. Но есть ли у него какой-нибудь выбор? Кук японец он не удался. Как европеец он спас свою жизнь.
Или его жизнь всё равно была бы спасена непредсказуемыми поворотами японской политики?
– Мы можем запереть их, – предложил он,
– Вы сошли с ума? Их услышат сразу, как только мы выйдем отсюда.
– В таком случае, мой господин Юраку, мы должны помешать плану Тоетоми. Нам не обязательно уходить вдвоём – грести в лодке не имеет смысла, её все равно снесёт течением. Более того, один человек имеет больше шансов выбраться отсюда незамеченным.
– А вы?
– У меня здесь ещё есть дело.
Юраку в задумчивости потянул себя за бороду.
– Я дарю вам жизнь, а вы снова отрекаетесь от неё? Зачем, Андзин Миура? Вам никогда не достать Норихазу.
– Но он ещё в крепости?
– Он командует гарнизоном вместе с принцем Хидеери. Уилл кивнул:
– Хорошо. Сделайте так, чтобы он захотел удостовериться в моей смерти. Прошу вас, господин Юраку. Идите, пока это возможно.
Юраку заколебался, глядя на меч в руке Уилла.
– О, возьмите своё оружие. Достаточно того, что я удостоился чести воспользоваться им.
– Тогда оставьте его себе. Вы владеете им лучше меня. У меня останется только короткий меч – это всё, что понадобится мне, если я попаду в руки Тоетоми. Удачи вам, Андзин Миура. – Он отворил дверь, прислушался и шагнул в коридор.
Девушки жались друг к дружке. Кровь растекалась по полу комнаты, уже почти касаясь их ног, и они по-детски поджимали их, не сводя с Уилла широко открытых глаз.
– Оставайтесь здесь, – приказал он. – И запомните: если вы поднимете шум, я вернусь за вашими головами.
Он поднял целое копьё, подошёл к двери и замер, прислушиваясь. Снаружи слышался какой-то шум, но он шёл откуда-то сверху. Тоетоми, идущие в бой. А что делать ему? Остановить сражение ему, конечно, не по силам.
Не приходится даже мечтать о том, чтобы как-то помешать их планам, – это теперь в руках Оды Юраку. Так что же ему остаётся? Его рука сжала эфес меча. Только умереть, потому что жить после всего перенесённого там, в темнице, просто невозможно. Но умереть, забрав с собой и её. И, возможно, других. Теперь-то он мог ненавидеть. И теперь у него в руках есть средство осуществить свою месть. Два мёртвых солдата разбудили в нём аппетит.
Он закрыл за собой дверь, подкрался к лестнице, взглянул вверх. Там были люди, он слышал их голоса и звон оружия. Значит, это будет быстрый конец. Он не сомневался, что здесь он останется жив, – сама ненависть будет нести его вперёд и вверх. Но тревогу они поднять успеют.
Он начал взбираться по лестнице – медленно, неслышно. Меч он держал в левой руке, правая сжимала копьё. Он выбрался на площадку, и три стражника в изумлении уставились на него. Три стражника и ещё один мужчина – большой, сильный, с телосложением борца сумо и одетый точно так же, лишь в набедренную повязку. Человек с длинным мечом в руках. Палач, Ожидающий свою жертву. Уилл метнул копьё, и оно вонзилось в живот палача. Тот задохнулся от боли и упал лицом вниз, сжимая руками древко, разорвавшее его внутренности. Древко стукнулось об пол, и покрытый кровью стальной наконечник вышел из его спины. Но к тому времени на него никто больше не обращал внимания. Перехватив меч обеими руками, Уилл ступил в центр помещения, чтобы иметь возможность маневрировать. Его руки были длинней, он превосходил их силой и ростом, и на его стороне было преимущество внезапности. Кровь брызгала в разные стороны, сталь лязгала о латы, а один раз даже наткнулась на другую сталь. Раздавались крики боли и гнева, шипящие звуки выдыхаемого воздуха. Потом всё стихло.
Брызги крови запятнали его кимоно, растекались по его лицу, волосам. Чьей крови? Во всяком случае, не его. Он побежал вверх по лестнице, стремясь выбраться на верхние этажи башни, хватая воздух ртом; сердце его пело от возбуждения. В последний раз, когда чужая кровь запятнала его руки, ему стало дурно от ужаса. Когда это было? Пятнадцать лет назад.
