Когда торжества, устроенные в их честь, закончились, Форуэлл и его спутники вернулись в Порт-Натал. Только Фин остался у зулусов еще на месяц и впоследствии рассказал об одном удивительном случае.
«Всю вторую половину дня я читал, и вечером мне захотелось еще раз взглянуть на пляски. К тому времени, когда я появился на площади, уже стемнело, и король приказал кое-кому из своих подданных зажечь пучки тростника и держать их над головой, чтобы было светло. Не прошло и нескольких минут, как я услышал крик. Факелы мгновенно погасли. Поднялась суматоха, послышались крики... Наконец, я узнал, что кто-то пытался зарезать Чаку, когда он танцевал. Я стал звать Майкла (один из готтентотов, находившихся в услужении у Фина). Он оказался совсем неподалеку и громко кричал «ура», приняв общее смятение за очередное увеселение. Я тут же повторил ему то, что слышал, и послал за лампой и ромашкой, — единственным лекарством, которым располагал... Между тем у Джекоба (переводчика) начался припадок, так что я не мог больше задавать вопросы или узнать, где Чака. Я попытался проникнуть в его хижину, но ее окружала плотная толпа. Мою лампу погасили. Женщины из сераля тащили меня кто в одну сторону, кто в другую, они были как безумные. Давка все увеличивалась, а крики и шум невероятно усилились, так что положение мое стало чрезвычайно затруднительным. Я в очередной раз попытался войти в хижину, где предполагал найти короля, но тут какой-то человек, державший в руке зажженный факел из тростника, стал тащить меня в сторону. Я вырвался, но он снова схватил меня за руку, причем на помощь ему пришел другой мужчина. Я почел за благо установить, что им нужно, и в случае, если они замыслили что-нибудь против меня, действовать в зависимости от обстоятельств. Минут пять мы шли молча, после чего мои страхи и подозрения рассеялись, ибо я увидел в близлежащем краале короля. Я тут же промыл его рану отваром ромашки и перевязал ее. Кто-то проткнул ему ассегаем левую руку, и клинок прошел между ребрами под левой частью груди. Вероятно, удар только по чистой случайности не затронул легкие, но король тем не менее харкал кровью. Собственный его врачеватель, который, видимо, неплохо разбирался в ранах, несколько раз дал ему рвотного и все время промывал рану охлаждающими травяными отварами. Кроме того, он попробовал кровь из раны, чтобы проверить, не был ли ассегай отравлен. Чака всю ночь произносил речи с большим пафосом: он был уверен, что умрет. Толпа настолько увеличилась, что шум от ее криков стал просто невыносимым.
Когда рассвело, глазам моим представилось ужасное зрелище. У меня не хватит слов для того, чтобы достаточно ярко описать его читателю. Все время прибывали огромные толпы людей; завидев еще издалека крааль, они принимались изо всех сил вопить, бегом вступали в него и продолжали истошно кричать. Они толкали друг друга, бросались на землю, не глядя куда, многие от напряжения и жары теряли сознание.
Все это время я был настолько занят, что не видел самых отвратительных подробностей трагической сцены. Дело в том, что люди начали убивать друг друга. Одни провинились тем, что не плакали, другие натирали глаза слюной, третьи, плача, усаживались на землю. Между тем при таком длительном напряжении у людей иссякали и силы и слезы.
Насколько мы тогда поняли, еще шесть человек были ранены убийцами, покушавшимися на Чаку. Судя по направлению, в котором они бежали, присутствующие заподозрили, что их послал Зуэди (Звиде), король эндвандво (ндвандве), единственный сильный противник Чаки[117]. Два полка были тотчас же посланы на поиски нападавших.
Между тем пришли — и очень кстати — лекарства, которые обещал прислать м-р Феруэлл. Чака был чрезвычайно доволен. Теперь я стал часто промывать ему рану и давать легкое слабительное. Кроме того, я смазывал раны специальной мазью. Однако на протяжении четырех дней состояние короля казалось безнадежным. И все это время с разных концов страны прибывали новые толпы людей, отчего суматоха усиливалась. Только на четвертый день было заколото несколько голов скота, чтобы накормить людей. Многие успели умереть, многих же убили за то, что они не оплакивали короля или отправились в свои краали за едой. На пятый день появились некоторые признаки того, что состояние короля улучшается, а раны — зарубцовываются. День спустя эти признаки стали еще заметное. В полдень вернулся отряд, посланный на поиски злодеев. Он доставил тела трех мужчин, убитых в зарослях (джунглях). Предполагалось, что это и были убийцы. Тела положили на землю, примерно в одной миле от крааля. После того как мертвецам отрубили правые уши, воины обоих полков уселись по обочинам дороги. Затем по этой дороге, крича и плача, прошли все собравшиеся в краале. Подойдя к трупам, каждый несколько раз ударял их палкой и тут же бросал ее. Ясно, что от трупов ничего не осталось еще до того, как мимо прошла половина прибывших. Возвышалась только огромная куча палок, но церемония продолжалась. По окончании ее все собрались и двинулись к краалю Чаки. Впереди процессии трое воинов несли на палках отрубленные у мертвецов уши. Король вышел. Все запели национальную траурную песню. Уши сожгли на большом костре, разведенном в центре крааля.
С момента покушения на Чаку всем было запрещено носить украшения, мыть тело или бриться. Мужчинам, жены которых ждали ребенка, не разрешалось появляться вблизи короля. Отступления от этих правил карались смертью, несколько человек было казнено.
С выздоровлением короля все изменилось. Сумятица постепенно улеглась. Отряд в тысячу человек получил приказ напасть на враждебное племя. Через несколько дней он вернулся, уничтожив ряд краалей и захватив восемьсот голов скота.
Получив от меня письмо, где я рассказал об удивительных событиях последних дней, м-р Феруэлл и м-р Айзекс[118] нанесли визит Чаке. Через несколько минут после того, как они были допущены к вождю, одного мужчину, который умышленно или по недосмотру нарушил запрет, обрив голову, увели на казнь, хотя тут же народу было даровано разрешение бриться».
При изложении истории первой земельной сделки между Чакой и англичанами наиболее целесообразно привести цитату из книги д-ра А. Т. Брайанта. Сделка эта до такой степени позорна для белых, что без ссылки на авторитет д-ра Брайанта могла бы показаться невероятной. Брайант говорит:
«Прибыв в самый благоприятный момент, когда Ча-ка был настроен милостиво, Феруэлл обратился к нему с просьбой о небольшом одолжении: он хотел получить разрешение не то чтобы обрить, а лишь ободрать как липку коварного монарха. И коварный монарх — по крайней мере, так нас уверяют — любезно это разрешил.
