которое превращается единый государственный экзамен. Но за одним несчастьем всегда следуют другие – общество потрясло известие о том, что учитель Чжан Чицю повесился у себя в аудитории, а нас, журналистскую братию, тем более переполняют разные чувства, очень тревожит нас все это, начальство редакции планирует поднять вокруг события большую шумиху, спровоцировать вторую волну движения помощи учителям, и вот для этого я пришел взять у Вас интервью. Понимаю, что у Вас сейчас особенно горестное состояние, прошу Вас пересилить горе, согласиться на интервью со мной ради тех учителей средних школ, которые еще не умерли, но могут умереть в будущем.
Он включает диктофон, жмет на красную кнопочку, и красным цветом загорается индикатор записи, шур-шуршит на оборотах пленка. Бледная без кровинки косметолог сидит прямо и не двигается. Он вырубает диктофон, спешно записывает в блокноте для интервью: «… корреспондент наблюдает, как дрожит под рваным одеялом на стуле жена повесившегося учителя Чжан Чицю, из глаз ее непрерывно текут слезы… Престарелая теща покойника от неимоверного горя и нервного расстройства сгорблена, жмется она к стене, точно собачонка, боящаяся, что ее будут бить, и все бормочет: „Чицю, ах Чицю… Ты смертельно устал от жизни… Ты съел себя поедом… Сучьи дети в руководстве школы… Ни разу за год не дали тебе спокойно вздохнуть…“ Корреспондент отмечает, что на семью в пять ртов из трех поколений выделили всего полторы комнаты, старушка занимает половину кухни, а два сына обитают в стенном проеме…»
Он обменивается взглядом с Эрлан-шэнь. Эрлан-шэнь, постукивая себя по попе, замечает:
– У толстобрюхих нашего города языки отлично подвешены, только и могут прочувствованно трепать ими, не словами, а песнями они изъясняются. А сами-то обосновались в отдельных домах, вкусно едят, задорно пьют, даже когда обсираются, всегда находятся люди, которые им задницу подотрут.
Прикрытая одеялом косметолог сидит ровно на стуле, походит она на хранящего молчание глиняного Будду.
Журналист спрашивает:
– Наставник Ли, могли бы Вы как вдова учителя средней школы высказать мнение о чрезмерном внимании учебных заведений к показателям поступлений в вузы?
Косметолог сидит уже, скорее, каменным Буддой. Строчит журналист в тетради: «… Когда речь заходит о гонке за количеством поступивших в вузы учеников, несколько десятков лет проработавшая в городском похоронном бюро передовичка труда первой категории гневно заявляет: „Мой муж в ходе этой гонки и погиб! Последние годы он всегда руководил выпускными классами, причем у выпускных классов в месяц выдавалось всего лишь одно воскресенье, которое называли ‘великим отдыхом’, начальство школы вынуждало учителей каждый вечер до упора задерживаться на рабочем месте, даже государством установленные зимние и летние каникулы у преподавателей отняли почти подчистую. В недавнем прошлом погибали и ученики, и учителя, думается мне, что, только если несколько сотен учителей и учеников совершат коллективное самоубийство, эти господа наконец-то соизволят посетить малообеспеченные школы, поглядеть, до какого убожества они довели систему образования!“ Корреспондент не считает возможным в полной мере поддержать высказанные в крайнем гневе утверждения членов семьи покойника, однако обозначенные женой покойника проблемы в самом деле повергают в шок. По имеющейся информации, классы первого года обучения средних школ нашего города вскоре будут разделять на гуманитарные и естественнонаучные, и те, кто будет изучать гуманитарные науки, не будет приобщаться к физике и химии; а те, кто будет изучать естественные науки, не будет приобщаться к географии и истории. Иными словами: учащиеся не будут изучать то, что не имеет отношения к единому государственному экзамену. Корреспондент ранее имел возможность обсуждать с руководством соответствующих школ ряд вопросов: почему ничего не меняется, если Центральный комитет КПК неоднократно разъяснял и указывал на недопустимость ранней специализации в обучении и гонок за показателями поступления в вузы, а общество беспрерывно обрушивается на такие практики шквалами критики? Школьные начальники недоуменно отвечали: дело не в том, что неизвестно о вреде пристального внимания к количеству поступающих в вузы, но какие еще есть варианты? Во всем городе действует единый показатель оценки эффективности работы школ, и это количество поступающих в вузы по результатам единого государственного экзамена. Что вы прикажете делать? Мы тоже хотели бы ослабить давление на учителей и учеников, но не в силах ничего поделать…»
Журналист спрашивает:
– Наставник Ли, могли бы Вы рассказать, как Вы восприняли новость о печальной кончине учителя Чжана через самоповешение? Понимаю, что такие вопросы для Вас – что йодом прижигать кровоточащую рану.
Косметолог сидит под одеялом без движения, даже глаза у нее не вращаются, напоминает она уже деревянного Будду.
Лихорадочно записывает ручка журналиста в тетрадь: «…Вдова покойного возмущенно заявила: „Я готова устроить самосожжение на площади перед городским правительством! Может, тогда очнутся заспиртованные чинуши, хоть на минуту придут в себя – и то хорошо будет!..“»
Журналист встает, закрывает блокнот для интервью, убирает диктофон, говорит:
– Наставник Ли, премного благодарен Вам за содействие, мы обязательно направим Вам на ознакомление текст, опубликуем его только с Вашего согласия.
Он очень хотел бы пожать косметологу руку, но косметолог так закуталась в одеяло, что непонятно, где ее руку искать.
Часть девятая
Раздел первый
Впихнули в КПЗ отделения полицейские учителя физики, ударился он о стенку головой, и боль была такая, что наполовину обмер он. «Ай-ай-ай-ай», – вопил он, да еще обеими руками держался за голову, будто если не прикроет ее, то закипевшее мозговое вещество ключом забьет через пролом во лбу. Слышал он, как полицейские громко увещевали снаружи:
– Не капризничай!
– Не порти ничего в помещении.
– А то мы тебе все мозги повыковыриваем…
Только когда он услышал, как постепенно отдалились звуки шагов полицейских, сжимавшие голову руки дали слабину.
В помещение проникает очень скупой свет, в передней и задней части имеются окошечки, но очень высокие и маленькие, да ко всему прочему прикрытые железными решетками толщиной с бараний окорок. После того как глаза привыкли к мраку, он заметил драный диван из искусственной кожи. Неизвестно, сколько поп этот диван попирали, рисово-желтую кожу покрывают чешуйки черной грязи, из дранных швов выглядывает старый поролон.
Он опускается на диван, укладывает обе руки на подлокотник, и утомленное тело обретает чрезвычайное умиротворение. Он всецело посвящает себя счастью сидения на диване.
Буль-бульканьем отзываются желудок и кишки, и он чувствует, что голоден. Продолжаются галлюцинации, прерванные лапищами полицейских: косметолог в одних полупрозрачных трусиках ходит по узенькой комнатушке. И в глазах того типа, вроде я, но не я, который имеет такое же лицо, как я, который одевается в такую же зеленую форму, как
