10 июля Эренбург сообщал в «Известия»:
Последнее заседание II международного конгресса писателей в Испании прошло с большим подъемом. Выступали Фадеев, Бенда, Маринельо (Южная Америка), Маргарита Нелькен, Эренбург, Андре Мальро, Фернандо де лос Риос. Заседание закрыл председатель кортесов Мартино Баррио. Завтра утром делегаты конгресса уезжают в Барселону.
Из Валенсии конгресс перебрался в Барселону.
Из Барселоны конгресс перебрался в Париж.
Среди 80 участников в сообщениях прессы назывались также имена французов Тристана Тцара, Клода Авелина, Леона Муссинака, китайского писателя Эми Сяо, немца Э. Э. Киша, болгарина Г. Белева, швейцарского писателя Воше, кубинца X. Маринельо, чеха Кратохвила, редактора газеты Интернациональных бригад Курта Штерна.
Первое заседание в Париже прошло 16 июля. Председательствовал Г. Манн; в президиуме сидели глава испанской делегации X. Бергамин, Вс. Вишневский, Л. Хьюз, Стивен Спендер, Карин Михаэлис, Пабло Неруда («Литературная газета» написала, что он представляет Кубу!), Андре Шамсон, Луи Арагон, Поль Низан, Рене Маран.
Конкретные итоги конгресса содержатся, как ни странно, в следственных показаниях М. Кольцова, датированных 9 апреля 1939 г.: «Второй конгресс дал возможность изменить руководство Ассоциации писателей, удалив из него Андре Жида. Ведущую роль в нем получили коммунисты Арагон, Муссинак, Блек, Реглер, Бред ель и беспартийные, прочно стоящие на позициях поддержки СССР — Ж. Р Блок, Мальро, Дюртен, Фейхтвангер, Генрих Манн. База Ассоциации, однако, несколько сузилась, в связи с отходом от нее колеблющихся элементов. Воспользовавшись затруднениями общеполитического характера во Франции, Эренбург занял открыто враждебную позицию в отношении руководства Ассоциации и стал высмеивать все усилия писателей-коммунистов Арагона, Блека и других сохранить единый фронт с сочувствующими. Он уверял иностранных писателей, что связь с русскими невозможна, ввиду официально проповедуемой в СССР „ксенофобии“ (ненависти к иностранцам). С другой стороны он писал в Москву о невозможности контакта с западной интеллигенцией <…> Он заявил мне, что массовые аресты и последние судебные процессы отталкивают от нас западную интеллигенцию, что „мы сами себя изолируем“ и что „дальше будет еще хуже“. Это произвело на меня большое впечатление, совпадая с моими настроениями в тот момент»[947].
Общее впечатление от конгресса писателей, сохранившееся через четверть века у Эренбурга, было скорее грустным:
Летом 1937 года в Мадриде речи писателей как-то не звучали. Восхищались мы другим. Пришли бойцы, принесли трофеи — знамя фашистского полка, только что захваченное в боях у Брунете. Привезли из госпиталя Реглера, он шел, опираясь на палку, не мог говорить стоя, попросил разрешения сесть и зал встал из уважения к ране солдата. Реглер говорил: «Нет других проблем композиции, кроме проблемы единства в борьбе против фашистов». Это чувствовали в ту минуту все — и писатели, и бойцы, пришедшие нас приветствовать. Горячо встречали писателей, которые воевали: Мальро, Людвига Ренна, молоденького испанского поэта Апарисио и других.
Выступления многих советских писателей удивили и встревожили испанцев, которые мне говорили: «Мы думали, что у вас на двадцатом году революции генералы с народом. А оказывается, что у вас то же самое, что у нас». Я старался успокоить испанцев, хотя сам ничего не понимал. Кажется только А. Л. Барто, говоря о советских детях, не вспомнила про Тухачевского и Якира; другие, повышая голос, повторяли, что одни «враги народа» уничтожены, другие будут уничтожены. Я попытался спросить наших делегатов, почему они говорят об этом на конгрессе писателей, да еще в Мадриде; никто мне не ответил; а Михаил Ефимович хмыкнул: «Так нужно. А вы лучше не спрашивайте…»[948].
Второй международный антифашистский конгресс писателей завершился в Париже 17 июля 1937 г. На заключительном заседании председательствовал Луи Арагон, на нем выступил Бертольт Брехт, А. Толстой, С. Спендер, и П. Вайян-Кутюрье. Пылкую речь Всеволода Вишневского, напечатанную под заголовком «Мы уничтожим фашизм!», имевшую непрямое отношение к литературе, встретили бурными аплодисментами. Перед зачтением резолюций говорили Эренбург и Ж. Р. Блок…
За день до окончания конгресса, 16 июля, Эренбург, политическое положение которого после ареста Бухарина пошатнулось — он это несомненно чувствовал, общаясь с советскими делегатами, — обратился к Кольцову со следующим заявлением:
Тов. Кольцову — председателю
советской делегации на конгрессе писателей.
Дорогой Михаил Ефимович,
Вы мне сообщили, что хотите снова выдвинуть меня в секретари Ассоциации Писателей. Я прошу Вас вычеркнуть мое имя из списка и освободить меня от данной работы.
Как Вы знаете, я работаю в Ассоциации со времени ее возникновения, никогда не уклоняясь ни от каких обязанностей. Когда приехала советская делегация на первый конгресс, один из ее руководителей Киршон[949] неоднократно и отнюдь не в товарищеской форме отстранял меня от каких-либо обсуждений поведения как советской делегации, так и Конгресса. Я отнес это к свойствам указанного делегата и воздержался от каких-либо выводов.
Теперь во время второго конгресса я столкнулся с однородным отношением ко мне. Если я иногда что-либо знал о составе конгресса, о порядке дня, о выступлениях делегатов, то исключительно от Вас в порядке частной информации. Укажу хотя бы, что порядок дня парижских заседаний, выступления того или иного товарища обсуждалось без меня, хотя официально я считаюсь одним из двух секретарей советской секции[950]. Я не был согласен с планом парижских заседаний. Я не был согласен с поведением советской делегации в Испании, которая, на мой взгляд, должна была, с одной стороны, воздержаться от всего того, что ставило ее в привилегированное положение по отношению к другим делегатам, с другой, — показать иностранцам пример товарищеской спайки, а не деления советских делегатов по рангам. Я не мог высказать моего мнения, так как никто меня не спрашивал и мои функции сводились к функциям переводчика. При подобном отношении ко мне — справедливом или несправедливом — я считаю излишним выборы меня в секретари Ассоциации, тем паче, что отношение советской делегации ставит меня в затруднительное положение перед нашими иностранными товарищами.
Я думаю, что представитель советских писателей на Международном секретариате должен быть облечен большим доверием своих товарищей.
Как Вы знаете, я очень занят испанской работой; помимо этого я хочу сейчас писать книгу и, полагаю, смогу с большим успехом приложить свои силы для успеха нашего общего дела, чем пребывая декоративным персонажем в секретариате.
Если Вы сочтете возможным разрешить вопрос на месте, прошу Вас, во всяком случае теперь, не вводить меня в секретариат, а я со своей стороны обращусь к руководящим товарищам с просьбой освободить меня от указанной работы.
Считаю необходимым указать, что лично с Вашей стороны я встречал неизменно товарищеское отношение, которое глубоко ценю.
С приветом
Илья Эренбург.
В мемуарах Эренбург рассказывает о реакции Кольцова на это письмо: «Михаил Ефимович, прочитав заявление, хмыкнул: „Люди не выходят, людей выводят“, — но обещал не обременять меня излишней работой»[951].
Следует сказать, что собственные впечатления Кольцова о советской делегации мало отличались от впечатлений Эренбурга. Об этом можно судить по первым показаниям Кольцова, которые он дал на Лубянке в марте-апреле 1939 г. — они не сопровождались уточняющими вопросами и требованиями расширить их и уточнить, а были написаны им лично или записаны следователем, основные фальсификации последовали позже. Вот фрагмент этих показаний: «Советская делегация на конгресс приехала совершенно неподготовленной, без написанных выступлений. Секретарь Союза (писателей. — Б.Ф.) — Ставский деморализовал делегацию, расколов ее на две части беспринципной склокой. Ставский и Вишневский выделяли себя среди остальных, требовали для себя особых привилегий перед своими товарищами и перед иностранными делегатами. Вишневский во время конгресса появлялся пьяным и приставал к иностранцам-писателям с провокационными выходками — например: „мы сегодня ночью в одном месте постреляли десяток фашистов, приглашаем вас повторить это вместе на следующую ночь“. Такое поведение и слабая подготовка советских литераторов производили на членов конгресса тяжелое впечатление. Я несу за это ответственность, как руководитель делегации»[952]. Так что слова Эренбурга о поведении советской делегации на конгрессе Кольцов не мог воспринимать, как наскоки и тем более как клевету — все это он видел не хуже Эренбурга…
