домой, когда он был маленький; а наверху хрипит отец, кто-то душит его, колотит об пол. С криком взлетает Прокоп по лестнице; вот знакомые сени, он видит кувшин и мамин хлебный ларь, дверь в кухню приотворена, и там, за дверью, храпя, молит отец, чтобы его не убивали; кто-то бьет его головой оземь; Прокоп хочет броситься на помощь, но какая-то слепая, безумная сила заставляет его бегать здесь, в сенях, кругами, кругами, все быстрее, и заливаться, захлебываться смехом — а там, в кухне, утихают придушенные стоны отца. И не в силах вырваться из заколдованного круга, все ускоряя свой бег, Прокоп рычит от ужаса в припадке безумного хохота.
Он снова проснулся, весь в поту, не в силах унять дрожь; Томеш стоял у его изголовья и клал новый холодный компресс на пылающий лоб.
— Как хорошо, как хорошо, — пробормотал Прокоп. — Я больше не буду спать.
И он тихо лежит, глядя на Томеша, который снова уселся у лампы. "Ирка Томеш, — вспоминал Прокоп, — постой, и еще Дурас, и Гонза Бухта, Судик, Судик, Судик, кто же еще? Судик, Трлица, Трлица, Пешек, Иованович, Мадр, Голоубек — тот, что носил очки, — вот и весь наш курс на химическом отделении. Господи, а этот — кто? Ах да, это Ведрал, он погиб в шестнадцатом году, а сзади него сидят Голоубек, Пацовский, Трлица, Шеба — весь курс".
И тут он вдруг услышал: "Пан Прокоп — на коллоквиум".
Прокоп страшно перепугался. На кафедре сидит профессор Вальд*, по привычке теребя бородку сухонькой ручкой.
— Скажите, — спрашивает профессор Вальд, — что вы знаете о взрывчатых веществах.
— Взрывчатые вещества… взрывчатые вещества… — нервно начинает Прокоп. — Их взрывная сила зависит от того, что мгновенно расширяется газ, который развивается из гораздо меньшего объема взрывной массы… Простите, это неверно.
— Почему? — строго спрашивает Вальд.
— Я-я-я открыл альфа-взрывы. Дело в том, что взрыв происходит вследствие распада атома. Частицы атома разлетаются… разлетаются…
— Чепуха, — перебивает его профессор. — Нет никаких атомов.
— Есть, есть, есть, — настаивает Прокоп. — Пожалуйста, я до-докажу…
— Устаревшая теория, — ворчит профессор. — В природе не существует атомов, есть только гуметаллы. Вы знаете, что такое гуметалл?
Прокоп покрылся испариной от страха. В жизни он не слышал этого слова. Гуметалл?
— Не знаю, — подавленно прошептал он.
— Вот видите, — сухо произнес Вальд. — А еще осмеливаетесь являться на коллоквиум. Что вы знаете о кракатите?
Прокоп остолбенел.
— Кракатит, — беззвучно сказал он, — это… это совсем новое взрывчатое вещество, которое… которое до сих пор…
— Как оно взрывается? От чего? От чего происходит взрыв?
— От волн Герца, — с облегчением выговорил Прокоп.
— Откуда вам это известно?
— Потому что он взорвался у меня сам собой. Потому. потому что не было никакого другого импульса. И потом…
— Ну?
— …его син-синтез… удался при вы-вы-высокочастотной осцилляции. Это до сих пор не вы-вы-выяснено, но я думаю, что… что там были какие-нибудь электромагнитные волны.
— Были. Я знаю. А теперь напишите на доске химическую формулу кракатита.
Прокоп взял кусочек мела и нацарапал на доске свою формулу.
— Прочитайте.
Прокоп вслух произнес формулу. Тогда профессор Вальд встал и заговорил совсем другим голосом:
— Как? Как?
Прокоп повторил.
— Тетраргон? — быстро переспросил профессор. — Плюмбум[15] сколько?
— Две.
— Как это делается? — до странности близко спросил голос. — Процесс? Как это делается? Как?.. Как делается кракатит?
Прокоп открыл глаза. Над ним склонялся Томеш; с карандашом и блокнотом в руке он, затаив дыхание, следил за губами Прокопа.
— Что? — обеспокоено пробормотав тот. — Что тебе надо? Как это делается?
— Тебе что-то приснилось, — сказал Томеш, пряча блокнот за спину. — Спи, дружище, спи.
IV
"Кажется, я что-то выболтал", — отметилось в наиболее ясном уголке Прокопова мозга; а впрочем, ему было в высшей степени безразлично; хотелось спать, спать без конца. Привиделся турецкий ковер, его узоры беспрестанно смещались, сливались, принимали новые очертания. За этим ничего не крылось, и все-таки зрелище почему-то раздражало; и во сне Прокопу страстно захотелось еще раз увидеть Плиния. Он старался вызвать его образ, но вместо Плиния выплыло отвратительное осклабившееся лицо, оно скрежетало желтыми съеденными зубами, зубы крошились, и лицо выплевывало их по кусочкам. Прокоп пожелал избавиться от этого видения; в голову пришло слово "рыбак" — и вот появился рыбак над серой водой, в сети бились рыбы; Прокоп сказал себе, "строительные леса" — и действительно увидел леса, подробно, до последней скобы и скрепы. Долго он забавлялся тем, что выдумывал слова и рассматривал их образное воплощение; но настал момент, когда он никакими усилиями не мог больше припомнить ни одного слова, ни одного предмета. Тщетно он бился, обливаясь холодным потом в ужасе от собственного бессилия. "Надо действовать методически, — решил он. — Начну сначала или я погиб!" Посчастливилось вспомнить слово "рыбак", но вместо рыбака ему предстал пустой глиняный кувшин из-под керосина; это было страшно.
Он сказал "стул", но с удивительной четкостью увидел фабричный просмоленный забор, под которым росли жалкие кустики поникшей, запыленной травы и валялись ржавые обручи. "Это сумасшествие, — подумал он с леденящей отчетливостью. — Это, господа, типичное помешательство, гиперфабула угонги дугонги Дарвин". Этот термин неизвестно почему показался ему невероятно смешным, Прокоп разразился громким, захлебывающимся хохотом — и проснулся.
Он был весь в поту, одеяло сбилось к ногам. Лихорадочным взглядом окинул он Томеша, который торопливо ходил по комнате, швыряя какие-то вещи в чемодан, но не узнал его.
— Послушайте, послушайте, — начал Прокоп, — это ужасно смешно, послушайте, — да погодите же, вы должны, послушайте…
Он хотел, как анекдот преподнести тот странный научный термин и смеялся заранее; но никак не мог вспомнить его и, рассердившись, замолчал.
Томеш надел ульстер, нахлобучил шапку; уже взяв в руку чемоданчик, заколебался, подсел на кровать к Прокопу.
— Слушай, старина, — озабоченно сказал он, — мне сейчас надо уехать. К папе, в Тынице. Если он не даст мне денег — я не вернусь, понимаешь? Но ты не волнуйся. Утром зайдет привратница, она приведет доктора, ладно?
— Который час? — равнодушно спросил Прокоп.
— Четыре… Пять минут пятого. Скажи… тебе ничего не надо?
Прокоп закрыл глаза, решив не интересоваться больше ничем на свете. Томеш заботливо укрыл его, и снова стало тихо.
Вдруг Прокоп широко открыл глаза. Он увидел над собой незнакомый потолок, по карнизу бежал незнакомый орнамент. Протянул руку к своему ночному столику — рука повисла в пустоте. Испуганно повернул голову и вместо своего широкого лабораторного стола увидел чей-то чужой столик с лампочкой. Там, где было окно, стоит шкаф; на месте умывальника — какая-то дверь. Все это совсем сбило его с толку; не в силах понять, что с ним
