– С чего же начинается этот путь к истине?
– С того, что Коран не божественная книга, что истинное знание лежит за ней и вне ее.
Отец Хавьер снова поинтересовался, как идут дела у плотников, и остался ими доволен.
Кардинал еще отхлебнул из бокала.
– Но, согласись, и слова, написанные в Коране, и слова, сказанные Харуджем,– это всего лишь слова. Почему одним нельзя верить, а другим верить нужно?
Фикрет закрыл глаза и так простоял некоторое время. То ли он собирался с мыслями, то ли пережидал приступ боли.
Все собравшиеся на розовой площадке не отрываясь смотрели на него. Кроме кардинала и монаха, вряд ли кто-то понимал суть произносимых речей, но интересно было всем. Непонятно почему.
– Ты не хочешь больше говорить?
– Я хочу говорить, и я скажу. Дайте мне попить.
– Дайте ему вина! – приказал отец Хавьер.
– Дайте мне воды! – сказал Фикрет.
– Воды так воды.
Пленник выпил большую чашу.
– Теперь я вам скажу. Теперь я вам скажу, почему я поверил словам Харуджа. Он сразу, как только я с ним познакомился, показался мне человеком необычным и сильным. Он был умнее всех и сильнее всех. Он сражался как леопард и рассуждал как улем. Он никого не боялся. Он был справедлив, но никогда не проявлял презренной жалости. Он говорил, что жалость убивает душу в живом человеке.
– Почему ты остановился? Говори.
– Я опять хочу пить.
Принесли еще чашу. Фикрет выпил ее с такой жадностью, словно в груди у него разгорался пожар и он хотел его затушить.
Кардинал сказал, пока тот пил:
– Ты красиво описал Харуджа, но из того, что ты о нем рассказал, совсем не видно, почему его слова убедительнее слов Корана или другой умной книги.
Фикрет усмехнулся:
– Он не только говорил слова.
– Что же он делал еще?
– Он показывал рай.
– Рай?
– Да.
– Ты был в раю?
– Да.
– Ты можешь нам рассказать о нем?
– Да.
– Где это было?
– В городе Банияс.
– Рай находится в городе Банияс? – недоверчиво улыбнувшись, спросил кардинал Хименес.
Фикрет слегка оскалился:
– Ты зря надо мной смеешься и пытаешься показать, что я глуп.
– У меня нет такой цели. Говори, над тобой никто не собирается смеяться.
– Это было в городе Банияс. Харудж спросил у меня и моего друга и родственника Абдаллы, не хотим ли мы побывать там, откуда никто не возвращается, и вернуться. Не хотим ли мы посетить обитель вечной радости и провести там некоторое время.
– Вы согласились без колебаний?
– Без малейших, ведь мы уже хорошо узнали Харуджа и верили ему.
– Что же произошло дальше?
– Он сказал, что нам нужно возлечь на ложе, ни о чем не думать и наслаждаться кальяном. Все остальное он сделает сам.
– До этого случая тебе приходилось курить кальян?
– Да.
– Тебе нравилось действие, которое он оказывает?
– Пожалуй. Но я не пристрастился. У нас это развлечение для стариков. Когда они курят, им кажется, что они становятся моложе. Я же был и без того молод.
– В этот раз было так же, как и в прошлые разы?
– Я не помню. Я заснул. И очнулся в большом пышном саду. Я лежал на прекрасном ковре, на берегу серебряного ручья, и передо мной был накрыт необычайный дастархан. Ничего подобного я не видел даже во дворце нашего правителя.
– Ты был голоден?
– Нет.
– Что еще там было кроме еды?
– Райское птичье пение и, самое главное, гурии. Девушки в прозрачных одеждах. Они кружились вокруг меня, присаживались рядом и весело смеялись.
– Ты мог бы овладеть ими?
– Я и овладел. Сначала одной, потом второй, потом третьей. Они были великолепны.
– А потом?
– Я сделался голоден и попробовал еду и питье, которые были передо мной. Еда была такой вкусной, какой не бывает еда на земле.
– А после?
– А после я заснул. А когда проснулся, оказался на том же самом ложе, рядом с моим другом Абдаллой.
– Он тоже побывал в «раю»?
– Да. Мы долго обсуждали то, что с нами произошло, а когда появился Харудж, мы бросились ему в ноги, мы окончательно поверили, что он великий человек. Мы вручили ему свои души.
– Он испытывал вашу верность?
– Конечно, без этого никак нельзя было. Мы сами ему это предложили.
– Он отказывался?
– Он сказал, что и так нам верит, но мы настояли, чтобы он испытал нашу верность. Он сказал, что всякий, кто умрет по его приказу, сразу же попадает в рай. Мы хотели, чтобы он немедленно приказал нам умереть за него. Но он великодушно сказал, что ему жаль наши молодые жизни, и поэтому он предложит испытание менее суровое.
– Он велел Абдалле зарезать своего отца?
– Да. Отец Абдаллы был опасный человек, он хотел донести на Харуджа за его речи. Учитель мог пострадать. Отец Абдаллы был человек ученый и внешне очень добрый, в этом и была главная опасность.
– Какая же?
– Ему могли поверить простые люди, те, кто был не способен понять учение Харуджа. Его тайное, истинное учение. Они могли убить Харуджа, даже его не выслушав.
– Абдалла легко выполнил приказ?
– Легко и с радостью. Ему было приятно хоть в чем-то помочь учителю.
– А потом Харудж захотел надругаться над твоей невестой, сестрой Абдаллы?
– Нет, не надругаться. Он уступил притязаниям Зульфии, она давно уже была в него влюблена. Она только считалась моей невестой. Харудж говорил, что душа у нее черная, что, как все женщины, она не способна постичь истинное учение. Она готова выйти за меня замуж, хотя втайне мечтает совокупиться сним, с Харуджем.
– Ты поверил ему?
– Как же мне было ему не поверить, когда он мне доказал это? Он возлег с Зульфией прямо в беседке, и она была этому очень рада. Она всячески угождала ему, я даже не знал, что женщины способны на такое.
Кардинал опустил взор и передвинул свитки на столе.
– Рассказать, что именно она заставляла с собой делать?
– Без этого мы обойдемся.
Фикрет пожал плечами и поморщился от боли.
Плотники во дворе тюрьмы закончили свою работу. Теперь солдаты начали таскать на помост вязанки хвороста.
– После этой истории ты уверовал в Харуджа окончательно, да?
– А как было не уверовать? То, что произошло с отцом Абдаллы и моей невестой, разве не было доказательством, что он прав во всем, что говорит? Разве то преддверие рая, что он нам показал, не доказывало его возможности? Разве могли мы идти каким-то своим путем, когда нам воочию открылся путь истинный?
Кардинал Хименес де Сиснерос сидел, неудобно опершись больным локтем на бархатный подлокотник, мрачно взирая на бумаги, разбросанные на столе. Чаша с целебной водой была пуста.
Отец Хавьер старческой, но решительной походкой подошел к нему.
