Пламя, полыхнувшее в глазах Видала, казалось, растопило ее плоть.
– Тогда идем, – неузнаваемо-хриплым голосом пробормотал он. – Нет никакого смысла ждать первых выпусков. Рецензии будут восторженными, вот увидишь! Пойдем.
Взяв за руку Валентину, он начал проталкиваться к выходу.
– Подожди, – настойчиво попросила она, вырываясь. – Мы не можем сразу идти туда, Видал. Мне нужно вернуться в отель и посмотреть, как там Александр.
– Но разве он еще не спит?
– Сомневаюсь, особенно после всех сегодняшних волнений, но даже если и так, проснувшись утром, он непременно захочет узнать, где я.
– Но ведь с ним, конечно, будет няня!
Валентина снисходительно улыбнулась:
– Да, но ему непременно нужно видеть меня!
Видал нахмурился. Валентина права, хотя ему до сих пор просто не приходило в голову, что быть родителем – значит терпеть массу неудобств. Однако он тут же представил своего непослушного, озорного, кудрявого сына и улыбнулся. Неудобства, черта с два! Это привилегия, честь, которой он так долго был лишен!
– Мы оба поедем в «Плазу», – решил он, добравшись наконец до кремовой с золотом двери. – Мне многое нужно наверстать во всем, что касается Александра.
Они промчались по коридору и выскочили на улицу, боясь, что их отсутствие не останется незамеченным. Однако их страхи были напрасны. Только Дентон Брук Тейлор увидел, как они выскользнули из комнаты, но продолжал так же спокойно беседовать с окружившими его восторженными льстецами.
Ракоши! Сколько раз он слышал его имя и не придавал этому никакого значения, мельком отмечая лишь, что этот человек может оказаться когда-нибудь полезным исключительно в качестве талантливого режиссера. Теперь же Ракоши осмелился встать между ним и той, кого он желал больше всего на свете.
Дентон с такой силой стиснул ножку бокала, что едва не раздавил. Он не однажды разделывался с людьми куда более сильными и влиятельными, чем этот выскочка венгр. Все, что ему необходимо сейчас, – это точно рассчитанный план и бесконечное терпение.
– Он спит, Руби? – шепотом спросила Валентина, как только они очутились в гостиничном номере.
– Нет, мэм. По-моему, ребенок перевозбудился. Он без умолку болтает о зрителях, огнях и аплодисментах.
В голосе Руби звучало легкое неодобрение. Она не понимала, почему Валентина позволила сыну видеть свою смерть на сцене. Разве такое не может расстроить мальчика?! Однако Валентина заверила няню, что Александр прекрасно понимает: все это только игра, и не больше. Совсем как его игры, где можно понарошку воображать себя кем угодно.
Правда, Руби по-прежнему была не слишком убеждена в ее правоте. Обладая весьма практичным умом, она никогда не увлекалась подобными фантазиями.
– Не волнуйтесь, Руби. Я сама пойду к нему, и увидите, он через несколько минут заснет.
– Да, мэм.
Руби с любопытством оглядела высокого темноволосого незнакомца, стоявшего позади Валентины, и неожиданно смутилась. Никто, кроме мисс Крейн, никогда не бывал в номере Валентины. Может, это знаменитая кинозвезда? Знакомое лицо. Руби часто видела его в газетах и журналах о кино! Своей непринужденной грацией он напоминал Кларка Гейбла, и на мгновение Руби показалось, что сам король Голливуда стоит перед ней. Но тут незнакомец шагнул вперед, и она заметила, что он чисто выбрит, гораздо выше и куда более широкоплеч и мускулист, чем ее идол. Однако разочарование было мимолетным. Она не могла отвести взгляда от этого лица, и исходящая от мужчины сексуальная энергия была такой ощутимой, что Руби немедленно изменила Кларку Гейблу и перенесла свое обожание на спутника Валентины.
Когда Валентина вошла в спальню, он последовал за ней, но остался на пороге, наблюдая, как она тихо говорит что-то сыну, целует его и желает доброй ночи. Руби заметила непонятное выражение в его глазах, которое точнее всего можно было назвать голодным.
Александр, довольный приходом матери, послушно улегся под одеяло и закрыл глаза. Несколько долгих минут Валентина и незнакомец стояли молча, глядя на ребенка. Атмосфера в номере постепенно становилась все напряженнее, и Руби по какой-то неведомой причине ощутила то же самое благоговение, которое обычно испытывала в церкви.
– Я вернусь поздно утром, Руби. Я уже все объяснила Александру. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, мадам, – пробормотала Руби, только сейчас сообразив, что все это время думала о вещах, совершенно неподобающих порядочной девушке. Но отчего-то она нисколько не осуждала поведение хозяйки. Ни малейшего упрека. Только зависть.
Они добрались от ресторана до отеля на «Пирс-эрроу» Видала. Теперь он снова сел за руль. Автомобиль мчался по опустевшим улицам к квартире Лейлы. Валентина прижалась к Видалу и положила голову ему на плечо. Взглянув на его сильные руки, она вспомнила, как впервые села вместе с ним в машину, зная, что с радостью вступает из безопасного убежища в новый неизведанный мир. Странно подумать, что не уйди она с вечеринки Лили Райнер много лет назад, по-прежнему спокойно жила бы с Бобом, иногда ходила бы в кино, в теннисный клуб или ресторан. Видал свернул с Парк-авеню на Восточную Шестьдесят первую стрит со скоростью, за которую любой полицейский, окажись он поблизости, немедленно потащил бы нарушителя в суд. Но Валентина ничего не замечала. Она выбрала не размеренную жизнь с Бобом, а иную, бурную и нелегкую, и никогда об этом не жалела, хотя узнала не только славу и обожание, но и огромную боль.
Валентина вцепилась в руку Видала. Все страдания позади. Они снова вместе. Остальное не важно.
– Приехали, – задыхаясь, шепнула она.
Видал заглушил мотор. Она не стала дожидаться, пока он обойдет кругом и откроет ей дверцу. Видал стиснул ее пальцы, и они, смеясь, взбежали по лестнице, захлопнули за собой дверь и едва ли не на пороге начали нетерпеливо сбрасывать с себя одежду.
Их соитие в гардеробной было поспешным и бурным, взрывом годами копившихся эмоций, удовлетворением жестокого голодного желания. Даже сейчас они все еще не насытились друг другом. Оба не могли больше ждать. Ни нежных слов. Ни ласк. Ни любовных игр.
– О пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!!! – молила она, разрывая ногтями бронзовую кожу его спины.
Тяжелое тело придавило ее, добровольную узницу, к постели. Он не просто брал ее, он врывался, владел, захватывал и опустошал. Поглощал, словно изголодавшийся – хлеб. Вонзался в нее, как стрела в самый центр мишени, и она в порыве страсти вцепилась зубами ему в плечо, выгибаясь в экстазе, стремясь вобрать его в себя еще глубже. Прошлое, настоящее и будущее слились воедино, и во всем мире остался лишь Видал, Видал и Видал!
