Обида закупорила горьким комом горло. Никколо попытался удержать слезы, но не смог. Мутная пелена встала перед глазами. Длинные худые пальцы дрожали, собирая в корзину осколки. Они не чувствовали боли от порезов. Просто собирали осколки, пачкая красным блестящую поверхность…
Конти закончил рассказывать свежий анекдот о венецианской девственнице. Молодые люди дружно загоготали, хлопая по столу ладонями. Трактирщик воспринял жест на свой счет — им принесли еще вина. Энрико облизал губы и заговорщицким шепотом начал рассказывать о предстоящей поездке в столицу:
— И пока мастера будут танцевать на площади, я отведу вас к паре знакомых девушек, — подмигнул он товарищам и закончил: — Даю слово, нас к утру не хватятся!
— У меня опять ничего не вышло, — хмуро произнес Никколо, не поднимая глаз от кружки.
Друзья оторвались от обсуждения карнавала.
— Ничего не вышло, — повторил Никколо. — Зеркало. Оно опять лопнуло.
— Да брось ты, — хлопнул по плечу Альвизе. — В твоих жилах, мой друг, течет кровь самого Лучано Ломбарде! Когда-нибудь ты превзойдешь своего славного предка, верно, собратья?
Товарищи закивали и подняли кружки.
— За это я продал бы душу, — прошептал Никколо. Внезапно гомон в таверне стих. Наступившая тишина навалилась, сбила дыхание.
— У тебя нет души.
— Что? — поднял голову Никколо.
— У тебя нет души, — повторил Альвизе и подался вперед. Спет упал на его синее, раздувшееся лицо.
— А все, что у тебя было, ты уже продал, — растянул черные губы в улыбке Конти.
— Честь, родину, друзей, — сверкнул белками закатившихся глаз Энрико.
Никколо вскочил, опрокидывая стул, и попятился:
— Нет! Нет! Господи, нет!
Три мертвеца медленно приближались.
— Ты искусил нас… Заставил бросить наш остров… Нарушить устав…
Никколо сдавил ладонями уши и закричал, перекрывая свистящий шепот. Но он не прекращался:
— Клятвоотступник! Никколо Ломбарде — клятвоотступник!
— Приснодева Мария, к тебе взываю…
— Мы пришли за тобой, Никколо! Кайся!
— И что я много согрешил мыслью, словом, делом и неисполнением долга… Убирайтесь в ад! В ад! — крикнул что было мочи Никколо и…
…проснулся.
Руку, сжимающую пистолет, свело судорогой. Рубашка насквозь промокла от холодного пота. Никколо облизал пересохшие губы и потянулся к супнице.
— Ад — это еще не самое страшное, мастер Ломбарде.
Напротив сидел человек. Отблески догорающих свечей выхватывали из темноты его фигуру, оставляя неразличимым лицо. Пальцы, затянутые в тонкую черную перчаточную кожу, плавно постукивали по столешнице, будто мужчина играл на клавесине.
— Кто вы и как сюда попали? — навел на него пистолет Никколо.
— Я думаю, вы знаете ответ на это вопрос, мастер, — неспешно ответил человек, не отвлекаясь от игры. Никколо, показалось, что незнакомец улыбается.
— Ты работаешь на Гвистиниани, — понимающе ухмыльнулся мастер.
— Нет, — задорно ответил человек, — но я думаю, венецианский посол будет очень рад узнать, где прячется последний из предателей.
— Дешевая ищейка, — прошипел Никколо и нажал на спуск. Боек чиркнул по кремню, но не грохнул выстрел, не вздернула руку отдача. Мастер ошалело уставился на взбунтовавшийся пистолет.
— Смело, — кивнул незнакомец, и его пальцы перестали порхать. Ладони уперлись в стол, и из полумрака вынырнуло будто вырезанное из воска лицо. Разглядеть черты Никколо не успел. Он видел только два маленьких овальных зеркальца, там, где у созданных Господом людей были глаза. В них отражался бледный, вжавшийся в спинку стула человек. — Не пугайтесь, мастер. Я принес вам не смерть. — Нелюдь улыбнулся, явно наслаждаясь зрелищем. — Я принес вам жизнь, мастер Ломбарде. Вечную жизнь. В обмен на…
— Душу? — выдохнул Ннкколо.
— Не смешите меня, мастер, — отмахнулся незнакомец. — Я вовсе не Диавол. Вы, кстати, собирались выпить, не так ли? — Он налил вина и пододвинул к Ннкколо супницу. Тот вцепился в нее, как утопающий в соломинку. Нечеловек плеснул вина и себе, пригубил, словно оценивая букет.
Пока мастер шумно пил, незнакомец продолжал:
— Ни свинец, ни сталь, ни яды, ни болезни не причинят вам вреда. Что, согласитесь, при теперешнем положении весьма выгодно. Вы можете задохнуться или сгореть, здесь я не властен, но расшибиться вам не удастся. Ваше тело не позволит этого. Оно всегда будет оставаться телом тридцатипятилетнего мужчины. Взамен же я прошу не душу, нет. У вас ведь нет души. — На восковом лице потекла, зазмеилась улыбка. Ннкколо закашлялся, подавившись. — В обмен я хочу разорвать договор, заключенный с вашим предком Лучано.
— Какой договор?
— Все Ломбарде, начиная с вашего прапрадеда, могли изготовить истинное зеркало. Мы открыли вам этот секрет. Нам нужны были двери из Зазеркалья в этот мир.
Едва захмелевший Никколо вновь протрезвел:
— То есть я никогда не смогу больше создать зеркало?
— Истинное зеркало, — поправил зеркальный человек. — Ну так вы согласны?
Никколо задумался. Вечная жизнь манила и пугала одновременно. Ему вспомнилось Святое Писание.
— А если я откажусь?
Незнакомец захохотал. Он хохотал совсем как человек: задорно, раскатисто, запрокинув голову и утирая невидимые слезы.
— Ох уж эти венецианцы, — погрозил он пальцем, вдоволь насмеявшись, — все бы им торговаться! Если вы откажетесь, мастер, к концу месяца по вам справит панихиду. Один из французских работников уже продал свой стилет за пять тысяч ливров. Кстати, видеть будущее и прошлое человека — это еще одна из прелестей вашей новой жизни, вечной жизни, мастер. Ну так как?
— Вечной жизни, — упавшим голосом повторил Никколо. — Я стану неприкаянной душой, как Вечный Жид.
— Недурственное сравнение, мастер, — похвалил незнакомец. — Не замечал в вас тяги к писательству. «Агасфер с острова Мурано». Отлично звучит. Надо будет нашептать какому-нибудь сочинителю вашу печальную историю. Ничто не вечно, — сменил тон гость из Зазеркалья, — Даже путь Жида окончится рано или поздно. Вы же сможете упокоиться, когда искупите все свои прегрешения.
Никколо удивленно вскинул бровь.
— А как вы думали, мастер? Я ведь не Создатель, я всего лишь гость с той стороны зеркала, — развел руками незнакомец. — Ваша жизнь будет питаться только за счет чужих несчастий, принятых вами на себя по доброй воле. А когда избавление от людских горестей наполнит до края чашу вашего греха, мастер, я принесу избавление и вам.
Мастер Никколо тонул в мягких напевных звуках голоса. Слова шли через него, качали, убаюкивали страх. Плавили в сознании образ окровавленного стилета.
— Я… Я согласен.
Незнакомец улыбнулся, веки его смежились, оставив блестящие щелочки. Никколо отвел взгляд и отхлебнул прямо из разбитого горлышка.
— Взгляните, мастер. — Незнакомец положил на стол круглое зеркальце в оправе слоновой кости. По краю тусклым золотом вилась гравировка «Меня сделал мастер Лучано Ломбардо». — Загляните в него.
Никколо повиновался и увидел на дне стеклянной безделицы себя, юного и улыбающегося. Молодой Никколо тоже, казалось, увидел его, перестал улыбаться и что-то быстро заговорил. Губы шевелились, но не попадали в такт баюкающего речитатива незнакомца:
— Властью, данном мне Зазеркальем, и по доброй воле мастера Никколо Ломбардо я разрываю договор и закрываю дверь.
Затянутый в черную кожу кулак грохнул по зеркалу. Оно застонало и разлетелось вдребезги.
Напряжение схлынуло. На Никколо вдруг навалилась немыслимая усталость. Он медленно поднял голову и спросил:
— И что теперь?
Незнакомец уже стоял у выхода и отпирал засов.
— Теперь? Теперь бегите, мастер. Бегите на край света, пока Святая инквизиция не сделала из вас факел. Ее наверняка заинтересует человек с такими талантами, коими вы только что обзавелись. До встречи, — отсалютовал человек из Зазеркалья и вышел.
Никколо вскочил, опрокинув стул, и выбежал в коридор:
— Постойте! Но как же…
Коридор был пуст. Лишь в дальнем конце мутно поблескивало зеркало. Оно жадно ловило первые лучи солнца, яростно продирающиеся сквозь тяжелые облака февральского утра.
Никколо провел ладонью по лицу. Кожу обдало жаром.
— Я так до горячки допьюсь, — пробормотал он.
— Мастер Ломбардо, — окликнули сзади. Шурша юбками, к нему приближалась служанка. В руках она несла корзину, из которой торчали залепленные сургучом пыльные зеленые горлышки бутылок. — Как славно, что вы наконец-то вышли из комнаты!
Девушку звали Изабель. Ей было семнадцать лет от роду. Всего этого Никколо до теперешнего мгновения не знал. А того, что в двадцать шесть Изабель зарубит топором взревновавший к соседу супруг, не мог знать и подавно.
