Читаем без скачивания Когда исчезает страх - Петр Капица

В концлагере Большинцова открыла в себе замечательную способность: лежа на нарах с закрытыми глазами, она могла отстраниться от реального мира, выключиться из него и жить в грезах. Ирина так реально представляла себе Кирилла и сына, что могла разговаривать с ними. В такие минуты несчастье как бы отступало от нее и всякий страх перед будущим исчезал.

С Анной и ее связной Ирина встречалась каждую неделю. От них «ротармейки» узнавали обо всем, что творится на свете. Вести были неутешительными.

В январе Анна вдруг сообщила, что ей необходимо немедля повидаться с Большинцовой.

Они встретились у чужого барака. Анна была без очков, Ирина ее с трудом узнала.

— Будьте осторожны, — сказала немка. — В лагерь вернули «ротармеек». Часть из них сидит в штрафном блоке, а часть в бункере. Они все работали на конвейере и сговорились выпускать брак. На время прекратите свою деятельность. Нацисты озлоблены. Что-то случилось с армией Паулюса. В сводках говорится о самоотверженной работе транспортной авиации. Это похоже на окружение. Пока все не уляжется, нам не следует встречаться. В случае допроса — ни слова об организации. Этим вы спасете себя и других.

В тот же вечер Ирина сообщила Наде и Тасе о происшедшем и дала им клятву, что ни при каких обстоятельствах не назовет их имен. Такую же клятву дали и они.

На другой день, сразу после ужина, всех заключенных согнали на штрафплаце, где была сооружена деревянная виселица. Полицейские с автоматами стояли полукругом. Виселицу освещали два небольших прожектора. Черные веревки с петлями качались на ветру.

Ирина с Юленькой пробились вперед.

— Ведут… ведут! — пронеслось по толпе.

Из бункера — лагерной тюрьмы — эсэсовцы вывели четырех женщин. Первой шла по ярко освещенной шлаковой дорожке Новожилова. Она чуть прихрамывала, но голову держала гордо. Руки ее были связаны за спиной. Увидев виселицу, она на миг остановилась, оглядела онемевшую толпу и, словно освобождаясь от нерешительности, шевельнула плечами и спокойно пошла дальше. За нею, спотыкаясь, шагала высокая, могучего сложения девушка. Она была без платка, босая. Волосы спадали ей на лоб, закрывали глаза. Приговоренная поминутно встряхивала головой и, наверное, ничего не видела. Лицо у нее потемнело от побоев, губы опухли. Ирина с Юленькой едва узнали в ней Дусю Колпакову.

Остальные женщины были им незнакомы. Они едва передвигали ноги.

— Ахтунг! — прокатилось по площади.

На помост поднялся офицер в черном плаще и, сверкнув очками, отрывистым голосом начал читать приговор. Ирина улавливала лишь отдельные фразы:

«Преступный сговор… бунтовщицы и саботажницы… ущерб Германии… коммунистическая пропаганда… к смерти через повешение… и впредь принимать столь же суровые меры…»

Вся площадь замерла, когда на помост ввели Новожилову. Два гестаповца схватили ее, поставили на скамейку. Один из них начал ловить петлю, качавшуюся на ветру… Новожилова отчаянным движением стряхнула с плеч руки гитлеровца и, подбежав к краю помоста, звонким голосом крикнула:

— Товарищи! Не бойтесь фашистов! Советская Армия их уже бьет на Волге. За нас отомстят!

На нее набросились, зажали рот и потащили к петле…

Толпа заволновалась. «Что она сказала?» — переспрашивали на разных языках.

Ирине хотелось крикнуть Новожиловой: «Прощай, Оля!» Но Юленька, словно поняв ее желание, крепко стиснула руку:

— Молчи… молчи, Ира!

У Ирины перехватило дух и потемнело в глазах. Она больше не видела, что делается на помосте, услышала лишь, как ахнула толпа.

Ее удержали Тася с Юленькой, увели в барак и там стали отпаивать водой.

Позже, когда Ирина успокоилась, монашки польского монастыря, ютившиеся в другом конце блока, вдруг высокими и надрывными голосами плакальщиц затянули молитву о спасении душ усопших.

Панихидная песня, бормотание старух и почти могильная тьма барака вызывали мысль о неотвратимой смерти. Казалось, что «библейки» заживо отпевают всех.

Внизу послышались всхлипывания, они нарастали… Затем, словно прорвалась плотина, рыдания заглушили молитву.

Ирина не могла больше находиться в темном бараке, — она сползла с нар, выбралась на улицу и, прижавшись к стене, несколько раз всей грудью вдохнула воздух, чтобы хоть немного успокоиться.

В феврале у всех эсэсовцев и «ауфзерок» на рукавах появились траурные повязки.

— Гитлер окачурился! — обрадовались девушки.

Ирина попросила Юленьку отыскать связную из барака Анны и разузнать, что случилось. Леукова вернулась сияющая.

— На Волге советские войска окружили и разгромили шестую армию фельдмаршала Паулюса, — сообщила Юленька. — По всей Германии объявлен траур.

В тот же вечер Ирина написала листовку, призывавшую в честь победы Советской Армии где только можно вредить нацистам. Девчата размножили листовку и, подписав ее коротким именем «Катя», распространили среди русских. Листовка, видимо, попала в руки эсэсовцев. Начались обыски и допросы.

Из барака ночью забрали Тасю Шеремет и Нюру Сегалович. Ни одна из них к утру не вернулась.

Весь день Ирина с Юленькой ходили как больные, с тревогой думая: «Какие же муки сейчас переносят Тася и Нюра?»

Ночью Большинцову разбудила Хильда Циппман.

— Одеться, — приказала она. — Вызов в политическое отделение.

«Выдали, — мелькнуло в мозгу Ирины. — Что теперь будет?»

Она не спеша встала, оделась и пошла за блоковой к каменному зданию, заросшему плющом.

У входа их встретил эсэсовец. Проверив номер Большинцовой, он подтолкнул ее в спину и повел по длинному коридору со множеством дверей. Откуда-то Доносились приглушенные крики, переходившие в нечеловеческий вой. «Неужели так могут кричать люди? — подумала Ирина, и сердце У нее защемило. — Сейчас и меня будут пытать».

В продолговатой комнате, куда ввели Ирину, за столом сидел лейтенант войск «СС»— лысеющий блондин с непомерно высоким и узким лбом.

— Распространительница листовок? — спросил он ее по-немецки, уставившись острым взглядом.

Ирина замотала головой:

— Не понимаю, говорите по-русски.

Глаза у следователя сузились. Ирине показалось, что он сейчас выйдет из-за стола и ударит ее. Но она продолжала молчать.

Лейтенант вызвал переводчицу — худощавую женщину с большими роговыми очками на птичьем лице.

Тонким бесцветным голосом она в точности повторила угрозы эсэсовца:

— Предупреждаю: запирательство заставит применить средства, которые развяжут язык. С кем распространяли листовки? Кто руководит? Имя главной зачинщицы?

«Они ничего не знают, — поняла Большинцова. — Нюра и Тася не выдали».

— О листовках впервые слышу. Зачинщиц не знаю, — коротко отвечала она.

Ее ответы вывели лейтенанта из себя. Он резко поднялся, сгреб жилистой рукой на ее груди полосатую материю и так скрутил, что у Ирины захватило дыхание.

— Будешь говорить или нет? Кто призывал вредить? Кто распространял слухи?

— Не знаю! — выкрикнула она ему в лицо. — И ведите себя вежливей… я офицер… одного с вами звания.

Он отбросил ее к стене и несколько раз нажал кнопку звонка.

Вошли две рослые немки в солдатских сапогах. Они щелкнули каблуками и почтительно застыли у порога.

— На стол! — приказал им лейтенант.

Гестаповки скрутили Ирине руки за спину и увели в смежную комнату. Там они бросили летчицу на стол лицом вниз, подтянули к краю, чтобы голова и грудь ее свисали над цементным полом.

Подтащив табуретку, они поставили на нее перед лицом Ирины лохань, наполненную до краев водой.

«Для чего вода? Что они хотят со мной делать? Или для тех, кто теряет сознание? Только бы не закричать!»

Большинцова напрягла мускулы, приготовясь принять удары. Но ее не били. Эсэсовки включили яркий свет и ушли.

Некоторое время Ирина прислушивалась к скрипу сапог лейтенанта, шагавшего в соседней комнате. Дверь, видимо, оставалась открытой, ей хотелось проверить это. Но как обернешься, когда руки связаны за спиной? Большинцовой видна были глухая стена, широкая скамейка, на которой в беспорядке лежали тонкие хлысты, плети и наручники с короткими цепями. Справа доносилось шипение плохо закрытого водопроводного крана. Капала вода. На полу, извиваясь, лежал черный резиновый шланг.

Перед лицом Ирины в лохани колебалась вода, пахнувшая оцинкованным железом. В ней дробился свет электрических лампочек. В глазах рябило. Лежать с напряженной шеей было неудобно. Она попробовала ослабить мышцы и сразу почувствовала, что ее подбородок коснулся воды.

«Вот для чего вода в лохани! — поняла Ирина. — В таком положении долго не продержишься: голова от усталости сникнет и окунется. Они, наверное, сидят там и ждут, когда я обезумею от страха и расскажу всё что им нужно? Не лучше ли сразу захлебнуться? Сознание помутится и — всему конец. Не слишком ли это легкая смерть? Палачи не допустят. Кто-нибудь из них следит за мной… Так, наверное, пытали Тасю и Нюру. Они выдержали. Неужели я слабее их?..»