— Препятствий не было, дело замедлилось только вследствие трудности разобраться во множестве заявлений.
— Да, но препятствие явилось бы, и притом непреодолимое, если бы я заявил всему свету, что владею его имениями, стоимость которых тем временем удесятерилась благодаря моим трудам в качестве его поверенного. Тебе известно, что я доставлял ему значительные суммы после войны?
— Да, вы делали это, пока…
— Пока он не начал возвращать мне мои письма нераспечатанными. Ты унаследовал характер своего отца, Оливер! Он был также резок и скор на решения.
Судья помолчал немного и продолжал, вздохнув:
— Может быть, и с моей стороны была тут ошибка. Может быть, я заглядывал чересчур далеко вперед и слишком полагался на свои расчеты. Конечно, было жестоким испытанием допускать, чтобы человек, которого я любил как лучшего друга, думал обо мне дурно в течение семи лет, — и все для того, чтобы не помешать ему получить вознаграждение. Но если бы он читал мои последние письма, ты знал бы уже обо всем, Оливер! То письмо, которое я послал ему в Англию, он прочел, как сообщил мне мой агент. Он умер, Оливер, зная все! Он умер, друг мой, и я думал, что ты умер вместе с ним.
— Недостаток средств не позволял нам заплатить за двух пассажиров, — отвечал молодой человек. — Я остался в Провидансе ждать его возвращения, и когда получил печальное известие о его гибели, то сидел почти без гроша.
— Что же ты предпринял? — спросил судья с волнением.
— Я отправился сюда отыскивать моего деда, так как знал, что он остался после смерти отца, который помогал ему из своей пенсии, без всяких средств к существованию. Приехав в его убежище, я узнал, что он тайно оставил его. Его взял Натти, так как мой отец часто…
— Разве Натти знал деда? — воскликнул судья.
— Он сопровождал его в походах на Запад, а позднее был оставлен в качестве его заместителя на землях, которые были подарены деду, по настоянию Чингачгука, которому мой дед однажды спас жизнь, делаварами. Они приняли его почетным членом своего племени. Мой отец, который часто посещал делаваров, будучи мальчиком, получил от них имя Орла, кажется, за свою наружность. Это имя перешло и ко мне.
— Продолжай свой рассказ, — сказал Мармадюк.
— Мне остается прибавить лишь несколько слов, сэр! Я отправился на озеро, где, как я часто слыхал, жил Натти, и убедился, что он действительно приютил у себя своего старого господина, но сохранял это в величайшей тайне, так как и ему не хотелось выставлять напоказ в бедности и унижении человека, на которого целый народ взирал когда-то с уважением.
— Что же ты сделал?
— Что я сделал? Я истратил мои последние деньги на покупку ружья и начал учиться быть охотником у Кожаного Чулка. Остальное вы знаете, судья Темпль!
— А потшему ви не думал о старый Фриц Гартман? — с упреком спросил немец. — Ви не слыхал имя старый Фриц Гартман от вашего отец?
— Может быть, я поступал неправильно, джентльмены, — возразил молодой человек, — но у меня была своя гордость. Я не хотел открывать посторонним людям вещи, о которых мне и теперь тяжело говорить. У меня были свои планы, быть может, нелепые, но я хотел, если дед доживет до осени, взять его с собой в город, где у нас есть дальние родственники. Но он быстро разрушается, — прибавил Оливер с грустью, — и скоро будет лежать рядом с могиканом.
Так как погода была хорошая, то они оставались на воздухе, пока не услышали стук колес экипажа судьи Темпля на склоне горы. Разговор тем временем продолжался с не остывающим интересом, разъясняя пункты, остававшиеся еще неясными, и устраняя антипатию молодого человека к Мармадюку. Он уже не возражал против переселения своего деда, на лице которого появилось выражение детского удовольствия, когда он увидел себя в экипаже.
Пока его дед не был уложен в постель, возле которой уселся Натти, молодой Эффингам не отходил от него. Затем его пригласили в кабинет судьи, где он нашел Мармадюка и майора Гартмана.
— Прочти эту бумагу, Оливер, — сказал он, — и ты увидишь, что не только при жизни я не намеревался делать зло твоей семье, но позаботился и о том, чтобы после моей смерти справедливость была восстановлена насколько возможно.
Молодой человек взял бумагу, которая оказалась завещанием судьи. Несмотря на свое волнение, он заметил, что дата совпадала с тем временем, когда Мармадюк находился в угнетенном состоянии. По мере того как он читал, глаза его увлажнялись, а рука, державшая бумагу, начала сильно дрожать.
Завещание начиналось обычными формальными заявлениями, но затем следовало изложение воли Мармадюка. Ясным, определенным языком он сообщал о своих обязательствах по отношению к полковнику Эффингаму, о своей дружбе с ним и обстоятельствах, при которых они расстались. Затем он объяснил мотивы своего продолжительного молчания, упоминал о значительных суммах, посланных им своему другу и возвращенных вместе с нераспечатанными письмами. Он сообщил также о своих поисках деда, который пропал без вести, и о своей уверенности, что прямой наследник вверенного ему состояния погиб вместе с отцом в океане.
После этого краткого и ясного изложения событий он указал точную сумму денег, переданных ему на хранение полковником Эффингамом. Затем следовало завещание: он оставлял половину своего состояния дочери, а другую Оливеру Эффингаму, майору в отставке великобританской армии, его сыну Эдуарду Эффингаму и его сыну Эдуарду Оливеру Эффингаму, или тому из них, кто окажется в живых, или его потомкам. Это распоряжение сохранило силу до 1810 г. Но если бы в течение этого времени не нашлось никого из указанных лиц, то все состояние переходило в руки его дочери или ее наследников с обязательством уплатить сумму его долга полковнику Эффингаму с наросшими на нее процентами законным наследникам семьи Эффингама.
Слезы выступили на глазах у молодого человека, когда он читал это неоспоримое свидетельство безусловной честности Мармадюка. Его смущенный взгляд все еще был прикован к бумаге, когда возле него раздался голос, заставивший его вздрогнуть:
— Вы все еще сомневаетесь в нас, Оливер?
— Я никогда не сомневался в вас! — воскликнул молодой человек.
— А мой отец…
— Я вижу, что был не прав!
— Благодарю тебя, сын мой, — сказал судья, обменявшись теплым рукопожатием с молодым человеком. — Мы оба заблуждались: ты был чересчур поспешен, а я чересчур медлителен. Половина моего состояния станет твоей; как только закончатся формальности передачи, если же мои подозрения правильны, то и другая не замедлит присоединиться к ней.
Говоря это, он соединил руку молодого человека с рукой своей дочери и сделал знак майору, приглашая его последовать за ним.
