Отец, дочь, зять, внук – достаточно естественная группа для фамильного склепа. И все же четырем персонажам, спящим в этих массивных гробницах, под мраморными и мозаичными балдахинами, наверное, нелегко лежать рядом – строителю нормандского королевства и его разрушителю, невольной виновнице его крушения и его последнему благодетелю. Ни один из них не желал и не заслуживал того, чтобы покоиться здесь. Генриха к моменту, когда он умер в возрасте тридцати двух лет, ненавидела и боялась вся Сицилия; Констанцию считали – несправедливо, но по понятным причинам – предательницей родины. Рожера, безусловно, любили, но он хотел быть похороненным в Чефалу, в подобающем ему антураже. Даже Фридрих, который в двадцать лет распорядился по поводу своего погребения, возможно, позже предпочел бы другое место – в Капуе, или Иерусалиме, или, лучше всего, на какой-нибудь одинокой вершине под необъятным апулийским небом. Но история Фридриха, блистательная и трагическая, входит в другую повесть. Наша история закончена.
Шестьдесят четыре года – небольшой срок для королевства, и, конечно, Сицилия могла бы существовать и дальше, будь Вильгельм II – его прозвище лучше опустить – более благоразумен или более плодовит. Вместо этого, будучи рабом своих пустых амбиций, он подарил страну ее самому давнему и упорному врагу – врагу, от которого все его предшественники со времен Роберта Гвискара успешно ее защищали. Королевство пало, но оно, собственно, было не завоевано, а отнято.
И все же, если бы даже Генрих VI не потребовал своего наследства, Сицилия не продержалась бы долго. Судьба абсолютной монархии с жестким централизованным правлением, подобную которой создали два Рожера, зависит от личностей ее властителей. И упадок королевства лишь отражал упадок самих Отвилей. Каждое новое поколение оказывалось слабее, словно холодная нормандская сталь размягчалась, а густая нормандская кровь становилась жиже под сицилийским солнцем. В конце, с появлением Танкреда, который благодаря своему незаконному происхождению избежал разлагающего влияния палермского двора, былая доблесть возродилась. Но слишком поздно. Сицилия была потеряна.
Возможно, с самого начала она носила в себе семена собственной гибели. Она была слишком разнородна, слишком эклектична, слишком космополитична. Она не сумела – и на самом деле не очень старалась – создать собственные национальные традиции. Патриотизм порой оказывается излишним и опасным; но он необходим для народа, борющегося за жизнь; когда настал час испытаний, патриотические чувства, которые могли бы спасти королевство, оказались слишком слабы. Опыт Сицилии доказал, что нормандцы и лангобарды, греки и сарацины, итальянцы и евреи могут счастливо сосуществовать под властью просвещенного и беспристрастного властителя, но не могут объединиться.
Все же, если королевство пало жертвой своих принципов, эти принципы стоили того, чтобы за них погибнуть. С ослаблением политического организма религиозные и расовые меньшинства неизбежно утрачивали свой прежний статус. Но о нации следует судить по ее достижениям, а не по ее ошибкам. Нормандская Сицилия до последних своих дней опережала всю остальную Европу – а в действительности весь фанатичный средневековый мир, – преподнося ему урок терпимости и просвещения, уважения, которое любой человек должен чувствовать к тому, чья кровь и верования отличаются от его собственных. Европа, увы, была неблагодарна, и королевство пало; но оно успело насладиться солнечным сиянием славы и красоты, которое много столетий горит не ослабевая и по-прежнему несет свою весть. Эту весть можно услышать в Палатинской капелле, когда на исламскую кровлю падают отблески византийского золота, в малиновом свечении пяти куполов над маленьким монастырем Святого Иоанна в Эремити, в саду около Кастельветрано, где церковь Пресвятой Троицы стоит одинокая в первозданной чистоте под полуденным солнцем, в изображениях Вседержителя в Монреале и Чефалу и в витиеватой арабской вязи детского гимна Георгия Антиохийского Пресвятой Деве, в дымчатом сумраке купола Мартораны, под которым латынь смешивается с греческим в другой, более простой надписи, гордой и неприкрашенной: «Король Рожер».
ЗАМЕТКИ ОБ ОСНОВНЫХ ИСТОЧНИКАХ
Фалько из Беневенто
Член одного из знатных семейств Беневенто, дворцовый нотарий и писец, Фалько написал историю родного города и всей южной Италии между 1102-м и 1139 гг. Его сочинение ценно не только тем, что оно основательно, методично, живо и содержит описание многих событий, виденных автором лично, – но тем, что в нем отражена точка зрения лангобардского патриота, для которого нормандцы были шайкой невежественных разбойников. Существует итальянский перевод.
Александр из Телезе
Александр, настоятель монастыря Сан Сальваторе около Телезе, писал свою хронику по заказу Матильды из Алифе, сводной сестры Рожера II. Хотя она задумывалась как биография Рожера, первая ее часть очень кратка; в ней ничего не говорится о регентстве Аделаиды, и повествование становится содержательным только с 1127 г., с описания событий, приведших к созданию Сицилийского королевства. С этого момента и до 1136 г., когда Александр резко обрывает свой рассказ, хроника является ценным источником, несмотря на тенденциозность автора. По его мнению, Рожер избран свыше, чтобы принести мир и порядок югу, после всех кар за прежние несправедливости. Несмотря на свое положение, аббат не слишком жаловал папство и даже попрекал Гонория II за «высокомерие». Существует итальянский перевод.
Ромуальд из Салерно
Ромуальд Гварна, представитель древней салернской аристократии, был архиепископом в своем родном городе с 1153 г. до своей смерти в 1181 г. В течение этого времени он играл важную роль во внутренней и внешней политике королевства и на Сицилии, и на материке. Он участвовал в переговорах в Беневенто, позже был вовлечен в заговор против Майо из Бари и способствовал благополучному освобождению Вильгельма I во время восстания 1161 г. При Вильгельме II, которого он и короновал, он представлял Сицилию при подписании Венецианского договора. Его «Хроника», которая начинается с Сотворения мира и продолжается до 1178 г., – один из самых важных источников по периоду, которому посвящена эта книга. Он был бы еще ценнее, если бы не предвзятость Ромуальда и его любовь к краткости. В действительности он сильно преувеличивает свою роль в описываемых им событиях и преуменьшает роль других. События, в которых он сам не участвовал, – или те, о которых ему и его друзьям неприятно вспоминать, – он склонен вообще игнорировать. «Хроника» Ромуальда никогда не переводилась ни на французский, ни на английский, но существует итальянский перевод.
Гуго Фальканд
Как заявляет Шаландон, Фальканд – одна сплошная загадка. Наиболее выдающийся из ныне живущих исследователей этого периода, мисс Эвелин Джемиссон убедительно доказывает, что его следует отождествить с Евгением, политиком и ученым, который был назначен адмиралом королевства в 1190 г. «Книга о Сицилийском королевстве» охватывает период с 1154-го до 1169 г. В ней мало говорится о сицилийской внешней политике, но как картина социальной жизни и политических интриг в Палермо в течение смутного времени – это шедевр. Автору достаточно нескольких штрихов, чтобы нарисовать характер, его умение подмечать выразительные детали поразительно. По живости рассказа ни один из источников, с которыми мы имели дело, с ним не сравнится – исключая, может быть, сочинение Аматуса из Монте-Кассино. Но если Аматус наивен, Фальканд – искушенный и думающий писатель. Его главный недостаток – тенденциозность и острое, почти всеобъемлющее презрение к тем, кто его окружает. Для него любой человек порочен, для любого поступка он безошибочно подбирает самое грязное объяснение. Насколько он точен, судить сложно, поскольку у нас нет другого столь же детального повествования об этом периоде. Но читать его необычайно интересно. Как ни странно, этот автор, которого сравнивали с Тацитом и Фукидидом, никогда не переводился на английский или французский; единственный перевод, который я нашел, – итальянский перевод дель Ре – написан таким тяжелым языком, что легче читать изящную латынь Фальканда.
Пьер из Эболи
Длинная поэма Пьера из Эболи «Песнь о делах сицилийских» содержит детальный рассказ о последних днях Сицилийского королевства – со смерти Вильгельма Доброго до прибытия Генриха VI. Как и в случае с Фалькандом, надежность этого источника оказывается сомнительной из-за личных пристрастий автора – в данном случае из-за ненависти Пьера к Танкреду из Лечче, его семье и его приверженцам. Сообщаемые им факты редко можно проверить по другим источникам, но, когда это удается, они не всегда оказываются точными. С другой стороны, он, по-видимому, жил при дворе Генриха VI и, соответственно, был осведомлен о происходящем лучше многих других. Это еще одна работа, которая ждет перевода. Когда он появится, что однажды должно случиться, надеюсь, в него войдут в качестве иллюстраций очаровательные и остроумные рисунки, которыми Пьер украсил свой текст. Четыре из них воспроизведены в книге.
