Наши следователи все время говорили о "Странниках ночи". Как я понял, они считали, что главный герой — Олег — это я, что я был секретарем Андреева, и он меня вывел в этом Олеге"[387].
Нет, не случайно, вспоминал Василенко в камере, каждый раз, когда он проходил мимо молчаливых стен Лубянки, сердце замирало от непонятного страха.
5. Последние дни дома Добровых
Очевидно, семья Добровых давно интересовала "компетентные органы", на допросах следователи уверенно аттестовали покойного доктора монархистом, и кто-то из них заявил: "Этого вашего старичка надо было первым прибрать…"
Заставляя Андреева на допросах рассказывать о проведенной "вражеской работе", о начале "антисоветской деятельности", следователи использовали все способы, чтобы каждого из включенных ими в "группу Даниила Андреева" уличили и обличили подельники. Так строились допросы, так писались протоколы.
Андреев отвечал на вопросы о своей "антисоветской деятельности", что началась она в 1928 году, и признавался в отрицательном отношении к советской власти, к ее гонениям на церковь и религию, к отсутствию свободы слова, к коллективизации… Понятно, что взгляды свои он высказывал в семье, разделявшей их. Покойных приемных родителей привлечь нельзя, но в соучастники попали все члены семейства.
В чем могли быть виноваты осторожнейший Александр Викторович и его преданная жена?
Уже через год с лишним после начала следствия в протоколе появилось такое признание Андреева: "В 1930–м или 1931 году я как-то разговорился с КОВАЛЕНСКИМ по поводу его поэмы "1905 год", в которой он выводил образ КАЛЯЕВА, убившего в 1905 году московского генерал — губернатора". Допрашиваемый не скрывал, что они восхищались "самопожертвованием Каляева", говорили: среди нынешней интеллигенции таких сильных характеров нет. Но протокол фиксировал: они сожалели, что "не находится такого решительного человека, который мог бы убить Сталина".
"КОВАЛЕНСКИЙ, будучи особенно озлоблен против Сталина, — признавался, если верить протоколу, Андреев, — в 1934 году после убийства КИРОВА заявлял, что покушение на КИРОВА не дало ощутимых результатов и не смогло вызвать изменений в стране. Если уж жертвовать собой, говорил КОВАЛ ЕНСКИЙ, так надо было стрелять в Сталина. КОВАЛ ЕНСКИЙ и впоследствии неоднократно высказывал мне террористические настроения и заявлял о личной готовности убить главу Советского государства. Жена КОВАЛ ЕНСКОГО — ДОБРОВА разделяла террористические намерения своего мужа и не раз в беседах со мной и моей женой АНДРЕЕВОЙ высказывалась о необходимости насильственного устранения Сталина".
В злодейские замыслы вовлекли, конечно, и Александра Доброва, попадавшего на читки романа чаще всего случайно.
После ареста Андреевых Коваленские оказались обречены. Как и прежде, болезненная чета — он в гипсовом корсете, у Шурочки язва — не только из дому выходила редко, а даже из своей комнаты. Но о том, что их судьба повисла на нити, планомерно перетирающейся следствием, напоминала соседняя опечатанная дверь.
Вадим Сафонов, услышав, что старый друг арестован, заглянул с женой в Малый Левшинский, узнать подробности. Он не догадывался, что и его имя мелькнет в лубянских протоколах. Открывший дверь Александр Викторович, хмуро стоя на лестнице, в дом не пригласил: "Если войдете, и вас могут арестовать". Звонили, приходили еще несколько друзей Андреевых. Всем он отвечал одинаково сухо, без объяснений. Проницательный скептик еще надеялся, что обойдется. Не обошлось. Пришли и за ними.
Соседка Добровых, Анна Сергеевна Ломакина, единственная в мертвенно молчавшей коммуналке не побоявшаяся выйти попрощаться с арестованной Андреевой, вспоминала: "Помню, как мне приснился сон: как будто стоит в дверях Елизавета Михайловна Доброва и, укутавшись в черный платок, плачет. Я спрашиваю ее — о чем она плачет? Она мне отвечает — я плачу о своих, что с ними будет?
Действительно, события потом были ужасны. Арестовали и разослали всех членов семьи Добровых. При аресте Александры Филипповны забивали дверь большой добровской комнаты гвоздями. Забивали топором, мучительно долго. Невольно представлялся гроб… Все мы — старые жильцы квартиры вышли в коридор. Александра Филипповна с горящими глазами, прощаясь с нами, издали крикнула: "Прощайте, не поминайте меня лихом". Больше мы ее не видели, она умерла в лагере"[388].
Коваленских забрали 1 октября. Уже после их ареста, постановлением Президиума ССП от 24 октября 1947 года, Коваленского приняли в члены Союза писателей. Многолетние попытки обрести статус советского писателя увенчались успехом. Но об этом он узнал только через девять лет, выпущенный из лагеря.
Александра Доброва взяли через месяц после сестры с мужем, 2 ноября, арестовали и его жену
Позже арестовали Желабовских. О них на допросах Андреева не спрашивали. Но у Желабовских нашлись рукописи стихотворений Коваленского, этого оказалось достаточно. Аресты шли по кругу, выходя за первоначальные следственные схемы.
"Мне прочитали список людей, которые предположительно будут арестованы за связь с нами, — рассказывала Андреева о следствии. — В нем числилась, например, женщина, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Там был сапожник, которому я что-то отдавала чинить. Наконец, няня Даниила<…>В ту пору ей было лет шестьдесят. Список оказался огромным. В нем значился буквально каждый, кто в наш дом входил и кто нам звонил"[389].
На Лубянке оказался биолог Дмитрий Ромашов. Одноклассник Ивашева — Мусатова, его знакомый с дошкольных лет, он, видимо, знал и Андреева. Как пишет в воспоминаниях Наум Коржавин, поначалу сидевший в одной камере с Ромашовым, тот сел "за слушание в чьем-то доме "террористической" повести Даниила Андреева"[390]. Генетика Ромашова могли привлечь и по иной статье, но ясно, что сети следствие раскинуло широко.
Кому-то просто везло. Когда долго не получавший от Андреева ответа Хорьков, его фронтовой товарищ, зашел в Малый Левшинский и спросил Даниила Леонидовича, открывший дверь мужчина, испуганно оглядываясь, зашептал: "Уходите! Такого не знаю!" Потом так же шепотом сообщил, что его вместе с женой арестовали, и повторил: "Уходите!"
6. Допросы
В спецсообщении Сталину, отправленном 17 июля 1947 года, когда следствие по террористическому делу набирало ход, Абакумов докладывал о практике следственной работы в МГБ, о том, как ведутся допросы:
"4. При допросе арестованного следователь стремится добиться получения от него правдивых и откровенных показаний, имея в виду не только установление вины самого арестованного, но и разоблачение всех его преступных связей, а также лиц, направлявших его преступную деятельность и их вражеские замыслы.
С этой целью следователь на первых допросах предлагает арестованному рассказать откровенно о всех совершенных преступлениях против советской власти и выдать все свои преступные связи, не предъявляя в течение некоторого времени, определяемого интересами следствия, имеющихся против него уликовых материалов.
При этом следователь изучает характер арестованного, стараясь:
в одном случае, расположить его к себе облегчением режима содержания в тюрьме, организацией продуктовых передач от родственников, разрешением чтения книг, удлинением прогулок и т. п.;
в другом случае — усилить нажим на арестованного, предупреждая его о строгой ответственности за совершенное им преступление в случае непризнания вины;
в третьем случае — применить метод убеждения, с использованием религиозных убеждений арестованного, семейных и личных привязанностей, самолюбия, тщеславия и т. д.
Когда арестованный не дает откровенных показаний и увертывается от прямых и правдивых ответов на поставленные вопросы, следователь, в целях нажима на арестованного, использует имеющиеся в распоряжении органов МГБ компрометирующие данные из прошлой жизни и деятельности арестованного, которые последний скрывает.
Иногда, для того, чтобы перехитрить арестованного и создать у него впечатление, что органам МГБ все известно о нем, следователь напоминает арестованному отдельные интимные подробности из его личной жизни, пороки, которые он скрывает от окружающих, и др.
5. Уликовые данные, которыми располагает следствие, как правило, вводятся в допрос постепенно, с тем, чтобы не дать возможности арестованному узнать степень осведомленности органов МГБ о его преступной деятельности.
При этом следователь учитывает психологическое состояние арестованного и в наиболее благоприятный, с этой точки зрения, момент предъявляет арестованному уликовые данные.
В качестве уликовых данных органы МГБ чаще всего пользуются:
