— Вы что, собираетесь меня убить? — я выдавил из себя подобие презрительной улыбки.
— Кроме того, что вы невежа, вы еще и форменный дурак! — разом покраснел Ширяев, от волнения даже перейдя на «вы». — Как только в голову могло, прийти?
— Пришло, — угрюмо отозвался я.
— Ну-ну, — Ширяев встал из кресла.
Я напрягся. Секретарь, наверняка, еще на месте, только вот селектор отключил, болван! Да черт с ним, что-нибудь придумаю… Вон, на столе чернильный безобразнейший прибор — сгодится в случае чего.
— Запомните, — сказал Ширяев, неторопливо приближаясь, — мы не лишаем жизни никого. Ни у кого нет на Земле такого права. Максимум, что нам дозволено, — дать возможность человеку все начать сначала. Не устранять накопленные им ошибки, а обходиться вообще без них… Еще одна попытка реализовать программу на успех. Во всем ее объеме.
— Глупости, ей-богу! — Я пожал плечами. — В наш то просвещенный век…
— В любой! Это закон, если хотите. Ну? — Ширяев стоял совсем рядом, и я ничего не мог поделать…
Какая-то покорность и одновременно бесконечное доверие вдруг захлестнули мой рассудок… Я не смел анализировать, не смел больше сомневаться… Лишь хотел, чтоб этот человек, быть может, первый среди прочих, мне что-либо дружески сказал и как-нибудь по-доброму утешил. Ведь, чего уж, не сложилась жизнь, и гадко оттого, и страх берет… Не вышло… Сам, конечно, виноват.
— Ну? — повторил Ширяев и легонько прикоснулся кончиками пальцев к моему затылку. — Шевелюра у тебя, дружок, — восторг! Что загрустил? Пошли.
…И снова мне двенадцать лет. Урока я не выучил, а почему — и сам не понимаю. Не успел, наверное, дела нашлись поинтересней… Нет, амбиции мне не занимать, вот только знаний — не набрал. Да ладно, выкручусь — как будто в первый раз. А может, и не вызовут сегодня…
Я все помню — то, что было. Или же придумал, здорово придумал, точно наяву, и вот теперь играю, сам порою путая одно с другим…
Потом войдет учитель наш, Ширяев Николай Ильич, хороший дядька, и мы будем слушать… Правда, дядька он толковый, с ним договориться можно, только странная привычка у него — когда ты ничегошеньки не знаешь, он не то чтоб сердится, но как-то начинает суетиться и вдруг по затылку тебя — шлеп!.. Не всех, положим, но бывает. Это ерунда, нисколечко не больно, не обидно, только… странно. Может, и не бьет он вовсе по затылку, это уж я глупость говорю, а так, легонько, дружески, конечно, то ли гладит, то ли треплет, утешая, нерадивого по голове: мол, дурошлеп ты, для тебя ж стараюсь, объясняю, задаю, а ты вон — ни бельмеса, стыдно, брат, но — ничего…
— Эх ты, невежа, — говорит он.
И тогда мне кажется, что я все понимаю, что-то помню и теперь вот — понимаю. Это больше, чем придумал. И когда такое происходит, хочется вскочить и закричать: «Не надо! Если я не буду знать урок, не надо говорить «Невежа!» и гладить меня по головке, словно я совсем уж не способен — сам… Пускай без этого, а? Может, я и так сумею, после… Пожалуйста, не надо… Потому что…»
Но я каждый раз молчу. И чувствую: когда настанет мой черед — а если нет? — я буду все равно молчать. Возможно, так и надо, так и надо: хочется сказать, а… нечем. Нечем! Я теряюсь. Я надеюсь и теряюсь каждый раз. Нет нужных слов.
Глиняные годы
Врач вздохнул и резко выпрямился.
— Будем говорить откровенно. Я не берусь утверждать, что ваш муж безнадежен…
— Понимаю, доктор, — глухо, но вполне спокойно сказала женщина.
И только глаза предательски заблестели, да пальцы судорожно стиснули носовой платок.
«Убери ты его, к черту, убери!» — вдруг подумал врач. Он неожиданно поймал себя на том, что платок его безумно раздражает.
Неуместен был сейчас этот белый комочек, казалось, вселявший силы и какое-то ненормальное спокойствие в сидящую напротив женщину, маленькую, хрупкую, почти девочку…
Лучше бы расплакалась, забилась в истерике, вызывая жалость и искреннее желание помочь, чем сидела вот так: неподвижно, молча.
Этим она сбивала плавный ход докторских мыслей, мешала войти в ту роль, которую, по его мнению, необходимо было ему сейчас сыграть.
И от этого все, что он собирался сказать ей, вдруг становилось каким-то плоским, банальным и не нужным никому.
«Ну-ну, — подумал он, — возьми себя в руки. В конце концов не ты, а она пришла к тебе за советом. Ты должен ее утешить. Это твой долг, черт побери».
Но вместо утешения сказал:
— Мы еще так мало знаем о психике. Едва-едва постигаем азы, — он снова откинулся на спинку стула. В таком положении платок не был виден, его загораживал край стола.
— Я люблю его, — сухо произнесла женщина.
Врач чуть заметно развел руками и понимающе, тактично улыбнулся.
— Как долго вы собираетесь его лечить? — взглянула она.
— Вы задаете невозможные вопросы. Если все окажется хорошо, лучше, чем мы думаем…
— Дома он рассуждал вполне здраво.
— Это еще ни о чем не говорит.
— Когда он был со мной рядом, никто бы, в общем, и не заподозрил…
— К сожалению, вы не всегда могли его сопровождать. Знаете, людям дана великая способность заблуждаться. Вы не находите, что мы все живем немножечко в идеальном, идеализированном мире? Нам в нем спокойней, что ли… И когда кто-то или что-то диссонансом входит в этот мир…
— Нет, — сказала женщина и холодно, почти враждебно взглянула на врача. — Я никогда, особенно в последние годы, не обольщалась. Я пыталась скрывать — от него, от других… Ведь люди злы на язык.
— Как раз это его и погубило. Если бы вы обратились к нам раньше…
— Я думала, само пройдет, — женщина качнула головой и снова стиснула платок.
— Господи, когда вы отучитесь бояться врачей?!
— Врач врачу рознь, — неопределенно пожала она плечами. — Я имею в виду…
— Специализацию?
— Да.
— Ну, конечно! — похоже, это его задело. — Ранение, простуда — тут пожалуйста!.. Но как только речь заходит о психике…
— Он не хотел, чтобы я обращалась к врачу. Уверял, что все в порядке…
— Еще бы! А сам при этом трезвонил кому попало, что он-де — Шекспир, гений, и может завалить театры драмами, какие вам еще не снились. Это, по-вашему, нормально?
— Но он действительно талантливый человек! Если не больше…
— Вот как? Почему же тогда везде отвергали его рукописи? Почему многие, вполне серьезные и, надо думать, непредвзято мыслящие, литераторы называли его неумным графоманом? Почему? Может ошибиться один человек, два, ну, пять! Но когда такое, с позволения сказать, «заблуждение» превращается в общую точку зрения…
— Вы прекрасно знаете, как она изменчива…
— Сейчас мы не об этом. Факт налицо.
Она вздохнула и грустно посмотрела на него.
«Ты все еще пытаешься себя убедить, — с легкой неприязнью подумал врач. — Конечно, блажен тот, кто… М-да!»
— Его обвиняли в несовременности, — тихо проговорила женщина. — Да-да, в несовременности, в тяжеловесности письма, в излишней театральности, надуманности ситуаций, в отсутствии положительного героя. Хотя сам он говорил, что все его персонажи положительны — других в жизни просто не бывает. А то, что у каждого есть свои слабости и недостатки, что все великие дела рождаются из столкновения добра и зла, — это закон, жизни. И, чтобы сказать правду о ней, не становясь ничьим врагом, нужно быть бесстрашным, добрым человеком.
— Таковым он себя, бесспорно, и считал?
— Не знаю. Скорее, наоборот. Он как-то сказал, что доброта к веселости не располагает и ярый оптимизм рождается по скудости ума. Да, фанатичный оптимист опасен. Он не может трезво рассуждать, а претендует на немалые заслуги…
— Довольно спорная идея, — врач перевернул несколько страниц лежавшей перед ним истории болезни. — Вот тут, — он постучал пальцем по бумаге, — ваш муж сообщил, что его просто не понимают. Или делают вид. Оттого и гонят…
— Он мне тоже говорил.
— По не кажется ли вам, что здесь-то собака и зарыта?! А? Непризнанный гений, мания величия, комплекс эдакой ущемленности — во всем… И имя-то какое себе выбрал — Уильям Шекспир! Тоже, знаете, небезынтересно. Ведь настоящее его имя — Глеб Сысоев?
— Да. Самое заурядной.
— Ну, это уже дело вкуса, — врач отодвинул папку. — Вы поженились…
— Двенадцать лет назад. Теперь — уже почти тринадцать.
— Детей, у вас нет…
— Он не хотел. Почему-то боялся. Твердил без конца о какой-то опасности, о несовместимости…
— Чего с чем?
— Не знаю. Он не объяснял. Только месяц назад обронил что-то насчет межвременной любви и непредвиденных последствий…
