Морниваль приблизился к Гору, все вынули клинки и огнестрельное оружие. Воздух был сырым от брызг. Они стучали по пластинам брони и шипели на активированных лезвиях клинков.
— Вы знаете, что это, не так ли? — спросил Аксиманд.
— Нет, — ответил Гор. — Не знаю.
Вновь раздались звуки звериного дыхания, со скрежетом проходящего между влажных клыков. Оно манило Гора, пусть даже некая примитивная часть мозга и говорила ему, что даже он не сможет победить то, что таится во тьме под горой, что бы это ни было.
Мысль была столь чуждой, что он замер на месте.
Вторжение в душу было столь незаметным, что обнаружилось лишь благодаря такой нелепой мысли. Впрочем, казалось, что это не нападение, а скорее некое изначальное свойство пещеры.
Или же побочный эффект чего-то, произошедшего здесь.
Гор двинулся дальше. В конце коридор расширялся в неровную пещеру, полную каплющих сталактитов и напоминающих клинки сталагмитов. Часть из них соединялась в причудливо сросшиеся колонны, которые были сырыми и поблескивали, словно деформированные кости или мутировавшие сухожилия.
Середину пещеры заполняло стоячее озеро, поверхность которого походила на базальтовое зеркало. У края воды была свалена разложившаяся растительность, гниющий навоз и груды костей длиннее человеческого роста. Окружающая температура упала на несколько градусов, и перед Магистром Войны и его сыновьями затрепетали облачка дыхания.
У Гора начало пощипывать кожу от присутствия чего-то мучительно знакомого, но при этом совершенно неизвестного. Он уже ощущал подобное у подножия разбитой молнией башни, но это было иначе. Сильнее. Более насыщенно. Как будто его отец стоял где-то вне поля зрения, скрываясь в глубинах и наблюдая. Прожекторы юстаэринцев разошлись по залу, и тени вытянулись и поползли.
— Я уже был здесь раньше, — произнес он, сняв шлем и пристегнув его к поясу.
— Вы помните эту пещеру? — спросил Аксиманд, пока Морниваль и юстаэринцы расходились.
— Нет, но все фибры моего тела говорят мне, что я стоял здесь, — сказал Гор, перемещаясь по залу.
Свет, преломляющийся в полупрозрачных колоннах и кристаллических выростах, расцвечивал стены. Зелень желчи, лиловый цвет раковой опухоли, желтизна кровоподтека. Они стояли внутри чрева горы. В буквальном смысле. Пищеварительная камера. Свет прожекторов доспехов играл над озером, держась достаточно ровно, чтобы показаться Гору низко висящей луной.
Не луной Молеха, а луной Терры, словно озеро было вовсе не водным массивом, а окном во времени. Ему доводилось сидеть с отцом на берегах Tuz Gölü, бросая камешки в лунный лик, и на мгновение — просто мимолетное мгновение — он ощутил запах их перенасыщенных солью вод.
Свет переместился, и вода стала просто водой. Холодной и недружелюбной, но всего лишь водой.
Чувствуя цель все сильнее, Гор направился к краю воды. Казалось, над водой поднимается бормотание тысячи голосов, а по стенам, где их совершенно не должно было быть, потянулись тени. Он бросил взгляд назад, на Морниваль. Слышали ли они голоса, видели ли тени? Он в этом сомневался.
Эта пещера не вполне принадлежала этому миру, и, что бы ни удерживало ее, оно истончалось. Просто находясь здесь, он выдергивал распутавшиеся нити. Его вновь посетил образ костей и жил — нечто органическое, строение разума.
— Вот что ты здесь сделал, — произнес он, разворачиваясь. — Ты рассек тут мироздание и переделал нас, заставил забыть увиденные нами твои действия…
— Сэр? — переспросил Аксиманд.
Гор кивнул сам себе.
— Вот скол, который ты оставил, отец. Подобная сила оставляет след, и вот он. Отпечаток, который остался, когда ты сотворил свой обман.
Износившаяся кромка слегка сдвинулась. Скол отошел назад.
По пещере начали двигаться призрачные фигуры, которые обрели жизнь, когда он разбередил рану в стыках пространства и времени. Все они выглядели таинственными и размазанными, словно силуэты за грязным стеклом. Они были неясными, однако Гор узнал каждого.
Он зашагал среди них, улыбаясь, как будто братья были сейчас с ним.
— Хан стоял здесь, — произнес Гор, и первая фигура остановилась и преклонила колени слева от него. Вторая опустилась справа.
— А Лев — вон там.
Гор чувствовал, что он сам окружен светом, окутан холодным сиянием. Сам того не зная, он повторял шаги, которые делал почти сто лет назад.
Гор отодвинулся назад, отделившись от образа собственного тела, созданного окружающим светом. Как и призраки братьев-примархов, его лучащийся двойник опустился на колени, когда к нему по озеру приблизилась фигура. Золотое пламя и пойманная молния. Император без своей маски.
— Что это? — требовательно спросил Абаддон, подняв болтер и приготовившись стрелять. Фигуры только теперь становились видимыми для них. Гор жестом велел им опустить оружие.
— След, оставшийся с минувших дней, — произнес он. — Психический плод общности сознаний.
Призрак его отца ступал по поверхности озера, безмолвно повторяя какое-то психокогнитивное преобразование, которое сотворил, чтобы переделать пути разумов своих сыновей.
— Здесь я забыл Молех, — произнес он. — Быть может, здесь же я и вспомню его.
Аксиманд вскинул болтер, прицелившись в загадочное существо на воде.
— Вы сказали, это отголосок? Психический след?
— Да, — ответил Гор.
— А почему тогда от него кипит озеро?
Металлические пальцы хирургеона подрагивали, прилаживая на правую руку Рэвена очередной лоскут плоти. Кожа от грудных мышц до запястья была розовой и свежей, как у новорожденного. Боль была сильна, но теперь Рэвен знал, что физическое страдание переносить проще всего.
Гибель Эдораки Хакон означала, что на него легла обязанность сохранить жизнь тысячам солдат, спасшимся из Авадона. Легио Фортидус выиграл для отступающих имперских войск возможность надлежащим образом перегруппироваться в лесных долинах земледельческого пояса. При наличии удачи и попутного ветра через два дня они должны были соединиться у стен Луперкалии с авангардными подразделениями молехской гранд-армии Тианы Курион.
Координирование венного отхода было нелегким делом само по себе, но Рэвену приходилось разбираться еще и с постоянно растущим гражданским компонентом. С севера и востока текли потоки беженцев. Из Ларсы, Хвиты, Леосты и Люфра. Со всех земледельческих коммун, заливных ферм и скотоводств.
Десятки тысяч перепуганных людей на армаде наземных машин, грузовозов и прочего движущегося транспорта, который они нашли, двигались к оборванному воинству Рэвена.
Он принял бремя с радостью, эта роль поглощала его в достаточной мере, чтобы не давать сосредоточиться на утрате сыновей. Однако стоило угрозе немедленного уничтожения отступить, как Рэвен ушел в себя.
От пролитых слез и припадков подпитываемой скорбью ярости дюжина слуг оказалась избита до полусмерти. Внутри раскрылась дыра — пустота, которую, как он понял лишь теперь, заполняли собой сыновья.
Ему никогда не доводилось испытать счастья, сравнимого с рождением Эгелика, и появление Осгара было не менее чудесно. Даже Киприан неохотно улыбнулся. Старый ублюдок наконец-то оказался доволен тем, что сделал Рэвен.
Бэнан появился на свет нелегко. Осложнения при родах едва не погубили его вместе с матерью, однако мальчик выжил, хоть и постоянно сидел в трапезных. Его было сложно любить, но в нем была бунтарская жилка, которой Рэвен не мог не восхищаться. Смотреть на Бэнана было все равно, что глядеться в зеркало.
Теперь же остался лишь Осгар — мальчик, который никогда не проявлял склонности или энтузиазма к рыцарству. Вопреки здравому смыслу, Рэвен позволил ему последовать за Ликс в Змеиный Культ.
Хирургеон завершил свою работу, и Рэвен глянул на малиновую, насыщенную кислородом плоть руки. Он кивнул, отпуская человека, который со словами благодарности удалился из серебристого павильона Рэвена. Прочим хирургеонам повезло меньше.
Рэвен встал со складного походного кресла и налил большой кубок цебанского вина. Он двигался неловко, новая плоть и восстановленные кости груди были еще хрупкими. «Бич погибели» получил тяжелые повреждения, и отдача от боли рыцаря пришлась на его тело.
Он выпил вино одним глотком, чтобы притупить боль в боку. Налил еще один. Боль в боку угасла, однако ему требовалось куда больше, чтобы приглушить боль в сердце.
— Разумно ли это? — произнесла Ликс, входя в палатку. Она прибыла из Луперкалии поутру, великолепная в алом платье с пластинами из меди и перламутра.
— Мои сыновья мертвы, — огрызнулся Рэвен. — И я собираюсь выпить. В сущности, много выпить.
— Этим солдатам необходимо руководство имперского командующего, — сказала Ликс. — Как это будет выглядеть, если ты станешь обходить лагерь, шатаясь, будто пьяница?
