том, что время не стоит на месте, особенно для детей.
Торби так и не смог вспомнить, где и когда он догадался, что Баслим — вовсе не попрошайка-нищий или, во всяком случае, не только нищий. Об этом можно было судить как по тем четким указаниям, которые давал ему Баслим, так и по необычности средств, которыми эти указания доводились до сведения Торби (магнитофон, проектор, гипнотизатор). Поэтому теперь мальчик уже ничему не удивлялся. Что бы ни делал отец, он всемогущ и всегда прав. Торби достаточно хорошо знал нищих, чтобы видеть разницу между ними и Баслимом. Но мальчик не тревожился; отец есть отец, это такая же данность, как солнце и дождь.
На улице Торби никогда не говорил о своих домашних делах, даже о том, где находится их жилище. Гости к ним не ходили. Торби имел двух-трех приятелей, а у Баслима их было много, десятки или даже сотни, и старик, по-видимому, знал, хотя бы в лицо, всех жителей города. Но в дом он не пускал никого, кроме Торби. Однако мальчик был уверен, что отец помимо нищенства занимается чем-то еще. Однажды ночью они как обычно легли спать, но на рассвете Торби разбудил какой-то шум, и он сонным голосом позвал:
— Пап?
— Это я. Спи.
Но мальчик встал и зажег свет. Он знал, что Баслиму трудно пробираться в темноте без ноги, а когда папе хотелось пить или было нужно что-нибудь еще, Торби всегда подавал.
— Что случилось, пап? — спросил он, поворачиваясь к Баслиму, и вздрогнул от удивления. Перед ним стоял какой-то незнакомец, настоящий джентльмен!
— Не пугайся, Торби, — сказал незнакомец папиным голосом. — Все в порядке, сынок.
— Папа?
— Да, сынок. Прости, что напугал тебя, мне следовало сперва изменить внешность, а уж потом входить. Но так уж получилось, — он принялся снимать свою элегантную одежду.
Стянув вечерний парик, Баслим стал более похож на себя… Вот только…
— Пап, что у тебя с глазом?
— Глаз? Ах, это… его так же легко вынуть, как и вставить. С двумя глазами я выгляжу лучше, верно?
— Не знаю, — Торби с опаской посмотрел на глаз. — Что-то он мне не нравится.
— Вот как? Ну что ж, тебе не часто придется видеть меня в этом обличии. Но уж коли ты проснулся, то можешь мне помочь.
Но проку от Торби было немного. Все, что проделывал сейчас Баслим, было для него в диковинку. Сначала Баслим вытащил чашки и миски из буфета, в задней стенке которого обнаружилась еще одна дверца. Затем он вынул искусственный глаз и, осторожно развинтив его на две части, пинцетом достал из него крохотный цилиндрик.
Торби наблюдал за его действиями, не понимая ничего, но отмечая, что движения отца отличаются необыкновенной осторожностью и ловкостью. Наконец Баслим сказал:
— Ну вот, все в порядке. Посмотрим, получились ли у меня картинки.
Вставив цилиндрик в микропроектор, он посмотрел пленку и с мрачной улыбкой сказал:
— Собирайся. Позавтракать мы не успеем. Можешь взять с собой кусок хлеба.
— Что случилось?
— Быстрее. Время не ждет.
Торби надел набедренную повязку, разрисовал и измазал грязью лицо. Баслим ждал его, держа в руках фотографии и небольшой плоский цилиндрик размером в полминима. Показав фото Торби, произнес:
— Посмотри. Запомни это лицо, — и забрал фотографию. — Ты сможешь узнать этого человека?
— Э-э… дай-ка взглянуть еще разок.
— Ты должен узнать его. Смотри внимательнее.
Торби посмотрел внимательнее и вернул снимок.
— Я его узнаю.
— Ты найдешь его в одном из баров возле космопорта, Сперва загляни к Мамаше Шаум, потом в «Сверхновую», затем в «Деву под вуалью». Если там его не будет, ищи на улице Радости, пока не найдешь. Ты обязан разыскать его до начала третьего часа.
— Найду, пап.
— Затем положишь в свою миску несколько монет и вот эту штуку. Можешь плести ему все что угодно, только не забудь, что ты — сын Калеки Баслима.
— Я все понял, папа.
— Тогда ступай.
По дороге к космопорту Торби не тратил времени зря. Накануне был карнавал Девятой Луны, и прохожих на улице почти не было, так что мальчик не стал делать вид, будто собирает подаяние, а двинулся кратчайшим путем через задние дворы, заборы и проулки, стараясь не попадаться на глаза заспанным ночным патрульным. До места он добрался быстро, но нужного человека найти не смог: того не оказалось ни в одной из указанных Баслимом пивнушек, ни в других заведениях на улице Радости. Срок уже истекал, и Торби начинал тревожиться, когда вдруг увидел мужчину, выходящего из бара, в котором мальчик уже побывал.
Торби быстрым шагом пересек улицу и поравнялся с незнакомцем. Рядом с ним шел еще один человек — и это было плохо. Но Торби все же приступил к делу.
— Подайте, благородные господа! Подайте от щедрот своих…
Второй мужчина кинул ему монетку. Торби поймал ее ртом.
— Будьте благословенны, господин… — и повернулся к нужному человеку. — Умоляю вас, благородный сэр. Не откажите несчастному в милостыне. Я сын Калеки Баслима и…
Второй мужчина дал ему оплеуху.
— Поди прочь!
Торби увернулся.
— … сын Калеки Баслима. Бедному старому Баслиму нужны еда и лекарства, а я — один-единственный сын…
Человек с фотографии полез за кошельком.
— Бросьте, — посоветовал ему спутник. — Все эти нищие — ужасные лгуны, и я дал ему достаточно, чтобы он оставил нас в покое.
— На счастье… перед взлетом, — ответил человек с фотографии. — Ну-ка, что там у нас? — и, сунув пальцы в кошелек, заглянул в миску и что-то положил туда.
— Благодарю вас, господа. Да пошлет вам судьба сыновей.
Торби отбежал в сторону и заглянул в миску. Крошечный плоский цилиндрик исчез.
Потом он неплохо поработал на улице Радости и, прежде чем идти домой, заглянул на площадь. К его удивлению, отец сидел на своем излюбленном месте у помоста для торгов и смотрел в сторону космодрома. Торби присел рядом.
— Все в порядке.
Старик что-то пробурчал в ответ.
— Почему ты не идешь домой, пап? Ты, должно быть, устал. Того, что я собрал, нам вполне хватит.
— Помолчи. Подайте, господа! Подайте бедному калеке!
В третьем часу в небо с пронзительным воем взмыл корабль. Лишь когда его рев затих, старик чуть-чуть расслабился.
— Что это был за корабль? — спросил Торби. — Это не синдонианский лайнер.
— Вольный Торговец «Цыганочка». Пошел к станциям Кольца… на нем улетел твой приятель. А теперь ступай домой и позавтракай. Хотя нет, лучше зайди куда-нибудь, ты это заслужил.
Отныне Баслим не скрывал от Торби своих занятий, не имевших отношения к нищенствованию, но и не объяснял ему, что
