Прибытие суженной встречал сам Блас де Акара. Увидев жениха воочию, а не на портрете как до этого, Мелисата выказала непокорность воле отца грызть век со страхолюдным Бласом. Но родитель на то и родитель, что поступает сообразно не из прихоти дитя, а из заинтересованности пристроить чадо в место теплое и сытное. А на чувства упомянутого чада, родителю плевать с высокой колокольни. Как уж он там уболтал дочь, чего наплел и чего посулил, но смирила Мелисата гордыню и пошла под венец с Квазимодо из Квазимод…
— Простите, с кем? — прервал меня бард, внимавший мне с нарастающим интересом.
— Квазимодо. Звонарь кафедрального собора в Гюнце, — пояснил я не читавшему Гюго пииту. — Жутко уродливый, но чудесный и душевный человек. Здесь я сравниваю только внешности. На чем я остановился?
— На венчании.
— Ах, да. Только прошло венчание, и гости уселись за столы бражничать и обжираться, прискакал гонец от соседнего маркграфа с просьбой к Акара пособить в войне, выступив немедленно в сторону Приречья. Молодожен ни задумываясь, бросает молодую жену, садится в седло и… Жди меня и я вернусь! Мелисата не подала виду, что оскорблена таким поступком своего супруга, променявшего знойное брачное ложе на холодную солдатскую постель. Как бы там ни было, пир продолжился и без Бласа. Когда же по обычаю приспело молодых запереть в опочивальне, встала дилемма, как запереть, ежели молодая здесь, а законный супруг гонит коня по Приречному Шляху. Пришлось соблюсти обычай наполовину. И Мелисату препроводили в спальню одну. Вот ту-то барду и подфартило. Улучшив минутку, когда гости разойдутся, кто спать, кто дальше пьянствовать, оскорбленная новобрачная заманила Марко к себе в покои, дабы обрести утешение в прослушивание любовных баллад. Позволю заметить, Марко не был бесталанным бардом, посему приглашался в покоях Мелисаты до самого возвращения Бласа. Понятно, увлечение молодой хозяйки Горлата не осталось не замеченным. Как обычно нашлись лишние глаза, что бы подсмотреть, лишние уши, что бы послушать, лишние языки, что бы порассказать. Взбешенный поползшими по замку слухами об измене молодой жены, Блас Рогатый велел приковать барда к флагштоку донжона, откуда служитель муз мог спуститься не иначе, как перегрызя цепь зубами и кинувшись вниз со сто футовой высоты. С супругой же Де Акара решил обойтись неблагородно и пошло. Он повелел в ближайшую десятницу, раздеть бедняжку и провести верхом на муле на срам и осмеяние, по рыночной площади как распоследнюю кабацкую шлюху. Бард, услышав о каре постигшей любимую, с горя написал печальную балладу и исполнил её с высот своего узилища. И была та песня преисполнена горькой мольбой к небесам, спасти деву, ибо любовь его к ней была чиста, а дева собственно невинна. И оказалась баллада столь примечательной и преисполненной искренности и любви, что когда повезли Мелисату по улицам, не один из смертных не посмотрел на неё. От злости Бласа хватил удар, и почил он не в смирении. Мелисата на законных правах взяла Горлат под свою руку и зажила, как хотела, согласуясь со своим умом и желаниями, а не по корыстным подсказками папаши или кого-либо еще.
— А где же счастливое окончание истории? — спросил меня бард, едва я умолк.
— Счастливое окончание? — чуть помедлил я с ответом.
— Или вы умолчали, о том, что Марко так и умер прикованный к флагштоку?
Догадлив, курвец, — удивился я прозорливости юного дарования.
— Нет, история заканчивается на том месте, где она закончена мною, — не стал я разубеждать Амадеуса. — Каждый волен домысливать, как кому вздумается.
Но рассказанное уже не занимало барда. Дух воспоминаний вновь увлек Амадеуса к тем мгновениям, когда недоступнейшая из недоступнейших вершин носившая гордое имя Югоне де Лоак была покорена. И воструби трубы Страшного Суда, все одного перед его глазами маячил бы дивный образ растлительницы малолетних.
Я отнесся с пониманием к душевным чувствам экс-девственника. Когда-то, давным-давно, точно так же, мусолил воспоминания своего первого грехопадения.
Поднявшись, я тихо ушел. За дверями меня ждал пустой как водосточная труба коридор. В необъятных пространствах замка мне негде было преклонить буйную головушку, что бы сносно, переждать домашний арест до триумфального возвращения моего лейтенанта, коему в таком случае я задолжаю капитанский чин. В прочем траурное шествие потерпевших поражения то же не исключалось.
Когда ж ты отправишься в Ожен, кондотьер из КПЗ, — вспомнил я наказ работодателя, явится в означенный град.
Действительно когда, — уточнил я, но ответить вразумительно не сумел.
От одиночества и всеобщего игнорирования прошел в покои съехавшей в неизвестном направлении Боны и завалился спать, приняв, сколько влезло малагарской мадеры в качестве гарантированного снотворного.
Спал я как младенец и проснулся с ощущениями избыточности сил, нахальства и крепкого держания фортуны за подол. Ощущениями однозначно опасными и провоцирующими. Но поделать я с собой ничего не мог. Захлестнувшая энергия требовала немедленного выхода наружу. Я отправился в оружейную сменить экипировку. Из всего предоставленного ассортимента булатного железа выбрал бретту, любимейшее оружие скандалистов и дуэлянтов и к ней каргскую дагу для левой руки, вещь поразительнейшую и гожую к повсеместному употреблению: срезать локоны на память, откупоривать бутылки, взламывать дверные замки, пускать противнику кровь. Сменил и франтовской жилет в золотых пуговицах, на скромную бриганту в серебряных клепках.
Разряженного в пух и прах, ноги сами привели меня к дверям покоев маркизы Де Лоак. Не нравились мне её игры с несовершеннолетними…
Мое Сиятельство приняли, но без должного внимания. Совратительница сидела у зеркала, в том же воздушном пеньюаре. Не удивительно, что бард тронулся рассудком. Было от чего.
— Граф, я не готова принимать гостей. Мой туалет не закончен, — укорила меня маркиза, пудря прелестный подбородок.
Я задержался с ответом. То, что скрывалось за прозрачным складками сорочки, смущало и тревожило дурную наследственность. Мои пращуры были родом со знойного юга.
— Драгоценная моя маркиза, я пришел просить об одолжении, — начал я издалека.
— С удовольствием вас выслушаю, — не отвлекаясь от нанесения косметики, наблюдала за мной Югоне в зеркале. — Если вы перестанете таращиться на меня и вспомните о воспитанности.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
