Потемкин, знакомясь с размышлениями двойника, задумался. А где же здесь Сапиенсонет?
— Сапиенсонет — сеть всех разумных существ во всех мирах, всех вселенных. Единый разум в прямом смысле слова. Разум, существующий в сотрудничестве с носителями, но способный жить и без них.
Дмитрий ощутил уважение к смелости размышлений человека, пребывающего, по мнению окружающих, в состоянии шизофренического психоза, однако вместо похвалы задал вертевшийся на языке вопрос:
— Ты читаешь мои мысли, ПервоЯ?
Почему-то эта возможность пугала его, заставляла закрывать мозг.
— ПервоДим! — твердо, с каким-то особым ударением поправил собеседник. — Я понимаю, что не перепутаешь, но все же «ПервоЯ» очень похоже на «первая», а это, сам понимаешь, нехорошо.
— И все же, ПервоДим, ты можешь читать мысли? — настаивал Дмитрий.
— Твои — да! Но только пока есть допуск. Сам же выставил в приоритетах полный доступ. Извини! Или… У тебя самого ограниченный доступ? — пробормотал потрясенный ПервоДим. — Моральные ограничители не позволяют лезть в чужие мысли? — вдруг оживился собеседник. — Да? Так это же глупо! По праву сервера и администратора сети ты по умолчанию имеешь полный доступ. Не будь ханжой: это не подглядывание. Вот доступ к своему сознанию я бы на твоем месте ограничил. Мало ли что!
Чужая душа — потемки, шепнула на ухо народная мудрость, но смущенно замолкла, заглушаемая новой мыслью. Душа, может, и потемки, но здесь и без фонарика все на виду, переступая порог ярко освещенного сознания ПервоДима, поправил себя Дмитрий.
Многомерная файловая система, плавающая в жидком растворе неупорядоченной информации, возникла перед Димкой, пылая множеством неконтролируемых эмоций.
Непреодолимое желание коснуться прозрачной конструкции, протянув руки, пришло неожиданно, но, появившись, разбудило дремлющую до сих пор фантазию. Потемкин прыгнул в чужую вселенную, мир со своими законами логики и, возможно, чуждыми ему моральными ценностями. Вернее, он только представил, что прыгает, и тут же почувствовал быстрое течение захватившего его потока чужих размышлений и впечатлений.
Стараясь сканировать поступающие сведения крайне осторожно, Дмитрий случайно коснулся эмоциональной составляющей присоединенного к «приватной» сети ПервоДима.
— Ну, ты уж там, если не трудно, не лезь во все углы, — неожиданно улыбнулся двойник. — Я сумасшедший, а не импотент, воображение не отменишь. Не хочу делиться своими фантазиями.
Ощутив, что попал в очень личную область, Дмитрий мгновенно отключился.
Представляя себя лежащим на больничной койке в маленькой палате, он ощутил разрывающую душу тоску. Засосало под ложечкой — впору завыть на луну. Холодными тисками сжало сердце, стало стыдно за мелькнувшее в сознании желание запретить ПервоДиму воспринимать свои ощущения.
«Пусть видит, слышит, осязает — от тебя не убудет, а для него это единственная возможность вырваться за пределы больничной палаты», — твердо решил он.
— Может, помочь, братишка? — прошептал он, ощущая острую потребность сделать для своего двойника хоть что-нибудь. — Вытащить тебя на волю? Я могу.
— Не нужно! Во-первых, в очередной раз найдут и закроют, как не раз случалось, пока я не успокоился. Не думаешь же ты, что я никогда не покидал этой дыры? Медбратья в нашем учреждении отличаются необычайной силой, но никак не сообразительностью, поэтому обмануть их нетрудно. Да и привык я уже жить чужой жизнью в иных мирах, и то, что происходит с моей оболочкой в этом, меня не особо интересует. Если и в дальнейшем не откажешь в доступе к своим ощущениям, буду признателен, — прошептал ПервоДим после недолгой паузы.
Даже кратковременная прогулка по лабиринтам чужой памяти оставила в душе Потемкина ощущение безмерного удивления. Человек большую часть жизни заперт среди психопатов и дегенератов… и сохранил великолепную ясность ума и четкость мысли.
— Интересно, а есть ли другие Хронодендриды? И если есть, то что в них? — поинтересовался ПервоДим.
— В других вселенных та же картина, словно один архитектор старался. Знать бы, кто?.. — раздался за спиной знакомый голос, словно подслушавший Димкины размышления.
— День открытых дверей! — возмутился Дмитрий, поворачиваясь и выталкивая себя из внутреннего канала личной Хомосети. — Сегодня всем доступны мои мысли?
Глава седьмая
ВСТРЕЧА СО СЛАВКОЙ
Изменение тела человека неизбежно приведет к изменению его психики. Найдется ли у представителей нового вида хомо-либерис что-нибудь общее со своими менее приспособленными сородичами?
Смотря на крепкое, но не закачанное до квадратного изнеможения и лошадиной грации тело стоящего перед ним человека, покрытое ровным слоем серебристого загара, Потемкин думал: «Свет какого солнца мог оставить такой нечеловеческий оттенок?»
Насыщенное до мышино-серого серебро кожи, оттеняемое абсолютно белой, искрящейся шевелюрой, и большие пронзительно-голубые глаза — вот портрет человека, вышедшего из-за его спины.
— Славка! — закричал Дмитрий.
Обхватив молодого человека за плечи, он внимательно разглядывал друга, словно видел его в первый раз. Он совершенно забыл о том, где находится.
— Я звал тебя!
— Я слышал. И затащил тебя сюда, — тряхнул головой Вячеслав.
В пространство метнулись мириады искр, отчего волосы его засветились, защелкали разрядами.
Почти нимб, подумал Дмитрий, разглядывая светящееся облако над головой приятеля.
— Никак не могу от статики избавиться. Создал компенсатор, — над головой смеющегося Пугачева проступил светящийся обруч, загудел словно трансформатор.
Дмитрий прыснул в кулак:
— Представляю лица людей, встречающихся на твоем пути.
— Да уж! — не то засмеялся, не то закряхтел Вячеслав и тут же пытливо посмотрел в глаза Дмитрию. — Компенсатор экранирует мозг от постороннего вмешательства. Создай себе! А то мысли прут из головы, как пар из чайника. Думаешь, меня смущает закрытие доступа, которое ты выставил?
— А разве нет?
— Тебя остановит, если компьютерный файл будет помечен как скрытый, системный или «только для чтения»? Для обычных людей этого препятствия достаточно, но ты же не думаешь, что и я… — глядя на сердитое лицо Потемкина, Слава удивленно выгнул брови, резко меняя тему, и поинтересовался: — Жалко их, обычных?
— А тебе нет? — парировал Дмитрий. Его обидел высокомерный тон, покоробила насмешка, мелькнувшая в вопросе товарища.
— Только иногда. Понимаю, что они — вымирающий вид, — продолжал тот спокойно, будто разговор шел о лабораторных мышах. — Динозавры в ледниковом периоде. Но отчего-то тоскливо на душе, словно я в долгу перед ними, — добавил он, задумываясь, и раздраженно тряхнул потрескивающими белоснежными вихрами. — Никто не виноват, что они такие. Никчемные!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
