по одеялу, покрывавшему царя, склонился к его руке.
Рука царя была горяча и суха.
Пётр повернул голову на смятой подушке. Глаза его в глубоко запавших глазницах были темны. Волосы, потные, свалившиеся, липли ко лбу. Лицо было серым.
— Мейн херц, — шепнул Меншиков и повторил: — Мейн херц...
Горло у него перехватило спазмой. Царь отвернулся. Упёр взгляд в потолок.
Стоя на коленях, Меншиков склонялся ниже и ниже и всей щекой прижался к руке Петра.
«Пожалел, — скривил спёкшиеся губы царь, — пожалел».
Грудь Петра поднялась, но он подавил вздох.
Взгляд его скользнул по тёмным потолочным балкам.
«Какой высокий потолок, — подумал Пётр, — и здесь так холодно и неуютно».
Перед глазами встали низкие покои Преображенского дворца, сводчатые арки входов, узкие коридоры и коридорчики, ступеньки многочисленных переходов. Дохнуло жаром печей.
Пётр разомкнул губы:
— Готова ли баня?
— Да, да, ваше величество, — подняв голову, торопливо ответил Меншиков.
Вчера поутру царь пожелал попариться в русской бане. Здесь, в Амстердаме, мылись в корытах, неудобных, узких, как гробы.
Баню срубили. Меншиков сам выбрал лес и, обрывая драгоценные брюссельские кружева на манжетах, сам же в лапу связал первый ряд кряжей, показывая амстердамским плотникам, как класть сруб. Махал топором, только щепки летели в стороны. Плотники стояли вокруг, смотрели молча. Меншиков всадил топор в кряж, сказал:
— Вот так и давайте!
Пошёл к дому, но на крыльце оглянулся.
Плотники взялись за работу. Весь день слышно было, как тюкали топоры: хрясь, хрясь...
Мужики амстердамские оказались понятливыми.
К вечеру баню затопили. Сырой лес сочился смолой, но всё же то была баня, а не голландское корыто. Князь самолично плеснул на раскалённую каменку ковш квасу, и ударило таким паром, что у светлейшего перехватило дух.
Теодор Шварц на затею русских посмотрел косо. Вздохнул. Но Меншикову было не до доктора в узком общелканном сюртуке, с унылым носом на белобрысом лице.
Когда Петра, закутанного в шубу, собрались нести в баню, доктор молитвенно сложил руки, зашептал:
— Мейн гот, мейн гот...
Но Меншиков только шикнул на него, сверкнув глазами. Доктор счёл единственно правильным отступить за портьеру. Петра подняли, понесли.
В дверях случилась заминка. Тяжёл был всё же царь. Петра чуть не уронили. Меншиков пустил сквозь зубы крепкие слова. В словесности той был он великий мастак и выдавал такие рулады, что некоторые субтильные дамы, ахнув и закатив глаза, с ног валились. А так, в делах житейских, слова те, от сердца, людей только взбадривали.
Царя подхватили и лихо, бегом, вынесли во двор.
Меншиков распахнул дверь сруба. Полок в бане, как распорядился светлейший, уже выстлали соломой и облили кипятком. Царя положили на горячее. Меншиков скинул франтовской бархатный камзол и, поддав жару, взялся за веник.
Пётр лежал на полке без движения — худой, костлявый. Угнул лобастую голову в стену. Тело его было жёлто.
Меншиков сильно потянул носом, но угара не почувствовал. От каменки шёл ровный жар. Светлейший поднял веник к потолку, набрал пару в листву, ещё плеснул ковшик квасу на каменку и, приметив, что веник обмяк, потяжелел в руке, ударил резко царя по плечам. Пётр вздрогнул слабо. Шевельнулся на полке. Меншиков ударил второй раз, третий. И пошёл, пошёл хлестать по спине, по пояснице, по ногам.
Парил он хлёстко, с полной руки, как парили банные мужики в Москве в торговых банях на Балчуге, что могли так-то в парной человека из полного изумления и после крепкого застолья вывести.
Светлейший отбросил исхлёстанный веник, взял другой, свежий. И всё поддавал, поддавал квасу на каменку, хотя волосы на голове уже трещали от жара. Остановился, вытер рукавом пылающее лицо, склонился к Петру, крикнул:
— Ну что, мейн херц, костью жар чувствуешь?
— Дюжее, дюжее дери, — прохрипел в пару Пётр.
— Нет, батюшка, — ответил Меншиков, — хватит пока. На вот, испей лучше, — и подал царю ковш водки, настоянной на вологодских травах.
Пётр выпил залпом. Глянул с полка. Глаза его светились живым. Меншиков засмеялся:
— Пётр Алексеевич, а то покрепче, чем лечение Шварца... А? Тебе бы ещё бабу. Знаешь, есть такие рязанские — на четверых разделить и каждому хватит. Хворь-то от застоя крови, а она бы тебя так тряхнула, какой уж застой!
Пётр покосился на князя хмуро, но Меншиков уже распахнул из тяжёлых горбылей сколоченную дверь, крикнул:
— Шубу!
Подбежали, шлёпая по грязи, двое. Приняли Петра на руки. Понесли.
Светлейший вышел из бани как был, в мокрой рубашке. Только камзол накинул на плечи. Прошагал, не взглянув, мимо хлопающего глазами Теодора Шварца.
Ночь прошла тревожно: ждали — что ещё из парной той выйдет? Но наутро царь хотя и бледный, слабый, но всё же поднялся с постели. Неуверенно загнув руки за спину, помял поясницу, сморщился, встал.
Вошёл денщик.
— Кафтан подай, — сказал царь.
Надев кафтан, Пётр походил по комнате, ступая нетвёрдо, вышел во двор. Постоял.
С крыши капало. Капель звонка, словно весной, но небо низкое, тесное, зимнее.
Царь огляделся. Островерхие черепичные крыши уходили вдаль. Над ними ветер с моря нёс рваные тучи. Ветер солон, и у Петра — хоть и слаб был — ноздри затрепетали: «Хорошо на ветру. Сейчас бы на простор, на море и чтобы волна била в борт и брызги летели выше головы».
Не много-то и надо человеку для радости: ветерок с моря.
Пётр повернулся уже нетерпеливо и тогда только увидел накануне срубленную баньку. Прищурился. Искусанные во время болезни губы дёрнулись, но улыбки не получилось. Сказал отрывисто:
— Разобрать. Лес продать. Кряжи добрые.
На личные траты царь был скуп.
Тут же забыв о бане, Пётр заспешил. Рванул дверь. Цветные, вставные стёклышки, украшавшие её, зазвенели тонко.
— Перо, чернила, — бросил царь через плечо.
Денщик кинулся одурело выполнять приказ: промедлений Пётр не терпел.
Через покои царь шагал широко, и шаги гремели так, что и не скажешь — накануне-то был в хвори и немощи. Сел к столу. Прокуренными, жёлтыми пальцами схватил поднесённое перо. Выставил на свет, посмотрел прищуренным глазом, о кафтан счистил волосок. Обмакнул перо в чернильницу, склонился над листом бумаги.
За дни болезни неотписанных дел накопилось множество.
Вошёл Меншиков, сияя улыбкой на пухлых губах. Пётр взглянул на него строго, и светлейший — царедворец опытный и лукавый — посерьёзнел лицом, шаркнул ногой, склонился низко.
Пётр писал сосредоточенно. Волосы у него на голове стояли колтуном.
Русский царь по сердечному согласию союзников был назначен командующим флотом
