— Не в батюшку пошел. Тот-то был и тверд, нравом веселым. Константин же зело спесив, жаден и хитер, как лиса. Он быстрехонько князя Вышеслава под себя подмял.
Ярослав всё стоял подле возка и думал:
«Спасибо за награду, великий князь. Будет тягостно, будет борьба, но сломить меня не просто. Не видать тебе, Владимир Святославич, князя Ярослава побитой собакой. Не видать!»
Дружинники поглядывали то на Новгород, то на князя. Лицо Ярослава напряженное, как перед решающим броском. Знать, не шибко-то и рад он встрече со вторым, после Киева, градом Руси.
Наконец, Ярослав вновь уселся в крытый зимний возок, и поезд двинулся к Новгороду.
* * *
На лице Константина застыла льстивая, расплывчатая улыбка.
— Господь всемогущий! Сам Ярослав Владимирыч! А мы всё поджидаем. Ты бы упредил меня, гонца послал.
Посадник — такой же высокий, как отец, дюжий, крутоплечий, а вот глаза совсем иные — наглые, холодные и прощупывающие.
— Не к чему город будоражить.
— Напрасно, Ярослав Владимирыч. Я бы знатных людей позвал, тысяцкого, кончанских старост, попов с хоругвями, — покачал головой Константин, а Ярослав подметил: вдругорядь князем не назвал. Случайно или с умыслом?
— Успею с каждым повстречаться, посадник. А ныне познакомься с моими содругами. То — бояре, старшие дружинники: Могута, Озарка и Забота. (Перед поездкой в Новгород, князь наделил боярским чином своего неизменного меченошу, кой 22 года был его телохранителем. В меченоши же произвел молодого гридня Славутку, к коему приглядывался пару лет).
— Рад повитаться[220] с дорогими гостями.
Встреча совершалась в детинце, тереме покойного Вышеслава.
Ярослав, проехав Великий мост, сразу же, под пытливыми взглядами уличан, не извещенных о прибытии нового князя, миновав Владычный двор, подкатил к хоромам брата, где его и увидел посадник Константин.
— Когда пир зачинать, Ярослав Владимирыч?
— Дня через три, посадник.
— Не поздно ли? Я же, мыслю, завтра пиру быть? Я распоряжусь.
«С умыслом. Видимо, он и Вышеслава князем не величал. Хочет сразу взять быка за рога».
— Вижу, ты, посадник, туговат на ухо. Через три дня! Таков мой приказ.
— Но… Господин Великий Новгорода может и обиду затаить. Обида же Новгорода, — ухмыльнулся посадник, — может дорого для тебя стоить.
— Никаких «но». Князю лучше ведать, когда знати бражничать, — резко произнес Ярослав и сурово добавил. — Это, во-первых. А во-вторых, запомни, посадник: перед тобой повелитель громадного княжества и будь любезен, называть меня князем. Другого обращения я не потерплю.
Глаза Константина стали до такой степени холодными и враждебными, что Ярослав подумал:
«Вот оно — истинное лицо посадника. Он явно зол и ошеломлен. Но по-иному с ним нельзя. Надо сбить с него спесь при узловой же встрече, иначе будет поздно. Таким людям, как он, давать волю заказано».
— Добро, князь, — с кислой миной выдавил из себя посадник, хотя в его душе бушевал огонь.
— Вот так-то лучше, Константин Добрынич… А ныне оставим моих бояр и перейдем в опочивальню. Намерен потолковать с глазу на глаз.
Могута проводил князя удовлетворенными глазами. Молодец, Ярослав Владимирович! Хватко посадника поставил на своё место. Тот аж позеленел и, думается, затаил на князя злобу. Ох, еще и нагорюется с этим посадником князь!
В опочивальне Ярослав уселся в пустовавшее кресло брата, и указал рукой Константину на лавку, хотя в покоях находилось еще одно кресло, видимо предназначенное для посадника.
На самом деле так и было. Ранее Константин заходил к Вышеславу как в свои хоромы и, не дожидаясь пока усядется князь, первым разваливался на почетном для высоких гостей кресле. Ныне же он оказался на лавке, как какой-нибудь приглашенный купчишка.
«Привыкай, привыкай, посадник. Ты всего лишь ставленник города, можно сказать, староста, я же властитель, присланный великим князем всея Руси. И властвовать Господином Великим Новгородом не тебе, а мне».
Честолюбие не покидало Ярослава, но он твердо уложил, что пресмыкаться перед посадником, как это делал брат, ни в жизнь не будет. Не для того он в Новгород назначен, дабы быть подручником бояр и Константина.
Посадник сидел букой, такого сорома он не ожидал. Но это тебе не сойдет с рук, Ярослав, зло думал он. Здесь тебе не послушный Ростов, а вольный Новгород, в коем на первом же вече тебе дадут по шапке.
— Ну, будет супиться, Константин Добрынич, — миролюбиво заговорил Ярослав. — Ссора никогда к добру не приводит. Нам надлежит в одной упряжке быть, как коренник с пристяжным. Помысли на досуге.
Покои были едва натоплены, а посаднику вдруг стало жарко. Ярослав хочет видеть его своим доброхотом. Ишь, чего удумал!
Константин расстегнул золоченые пуговицы и слегка распахнул лазоревый кафтан, но капли пота со лба продолжали скользить по упругим щекам, скрываясь в густой, не тронутой еще сединой, русой бороде.
— О чем мыслишь потолковать, князь? О делах новгородских?
— О киевских, Константин Добрынич. Ты, как мне сказывали, всякий год в Киеве бываешь.
Посадник пожал широкими плечами. Слова Ярослава его немало удивили: только что в Новгород приехал, а до Новгорода ему и дела нет. Киевские новости ему подавай.
— О чем хочешь изведать, князь?
— Не знаю, правда или нет, но до меня дошла весть, что моего брата Святополка великий князь в темницу заключил.
— И поделом ему! — почему-то в сердцах воскликнул Константин. — Брат твой помышлял ляхов на Русь напустить.
— Ляхов на Русь?!.. Изреки подробней, Константин Добрынич.
Посадник изрекал неохотно и хмуро, а в конце же сказал:
— То дело великого князя. Ему видней.
Константин что-то не договаривал, не договаривал что-то весьма важное, и это чувствовалось по его лицу.
Отпустив посадника, Ярослав надолго ушел в думы.
Нет, Константин, то дело не только великого князя. Русь на грани войны. Король Болеслав не простит Владимира и в нужный момент пойдет на Киев. А виной всему — и великий князь и Святополк. (Ярослав даже в мыслях не называл Владимира Святославича отцом). Святополк не напрасно гневался на Крестителя. Тот убил его отца и обесчестил беременную мать. Как тут не обозлиться Святополку? Казалось бы, Креститель приютил малолетку и даже усыновил его, но затем… сделал заложником половцев, где старший сын пребывал едва ли не пять лет. Можно представить, о чем передумал Святополк за эти годы.
Великий князь, в конце концов, вернул заложника в Киев и немедля отослал в небогатое Туровское княжество с неисчислимыми болотами и скудной землей.
Ярослав лишь позднее изведал, что польский король Болеслав, женатый на одной из дочерей Владимира Святославича, чутко следил за всеми событиями, творящимися на Руси. Прознав об обидах Святополка, нанесенных великим князем, он разработал четкий и взвешенный план действий, устремленный на далеко делать ход цели против Руси.
Болеслав приглашать к себе Святополка и показал ему свою младшую дочь от последней жены Эмнильды.
Шестнадцатилетняя красавица Регелинда, произвела на Святополка самое благоприятное впечатление.
— Готов ли ты жениться на моей дочери? — спросил Болеслав.
— Я буду тебе, ваше величество, преданным рабом, если позволишь породниться с твоим семейством.
— Я пришлю к тебе Регелинду, — благосклонно произнес король, — но ты должен написать мне некоторое поручительство.
— Я готов, ваше величество.
В Туров прибыла не только невеста, но и ее духовник, католический епископ Рейнберн.
Свадьба состоялась тайно, без уведомления великого князя. Не терял времени и епископ, кой принялся обращать туровцев в латинскую веру.
Владимир Святославич был взбешен, и стал собирать дружины, дабы пойти войной и на Святополка и на ляхов, но его отговорил воевода Вышата, человек умудренный, искушенный в сечах:
— Болеслав ныне влиятельный король. У него большое войско. Война может надолго затянуться. А вот Святополка надо наказать изворотом.
— Как?
— Пошли гонцов в Туров с твоим благословением на брак Святополка, и пригласи молодых погостить в Киеве.
— Но тот может не поверить.
— Поверит, коль к нему послать дворского Колывана и влиятельных попов с иконами, хоругвями и крестами.
Великий князь поразмыслил, поразмыслил и согласился. Предложение Вышаты удалось. Через три недели к Киеву тронулись не только молодые, но и епископ Рейнберн, кой мечтал изрядно потрудиться в пользу римского папы.
Но едва Святополк, его жена и епископ добрались до Вышгорода, как немедля были схвачены дружинниками великого князя и брошены в темницы.
— Каждому по порубу, — приказал Креститель. — Пусть околевают по отдельности.
