момент один из нас не сделает какую-нибудь глупость и не выбесит другого. В этот момент все полетит к чертям. Мне бы не хотелось остаться с ним наедине, когда это случится, но, может, и хотелось. Думаю, все зависит от того, собираюсь ли я убить его, или он меня. Для первого случая я бы не хотела свидетелей, а вот для второго помощь бы не помешала.
— Ты по-прежнему единственная знакомая мне женщина, которую не напрягает тишина.
До меня вдруг дошло, что ему показалось, будто бы у нас с ним тут дружеская молчанка, пока Бекка переодевается в номере. Я же просто не знала, что вообще можно было сказать Олафу, и не выбесить его при этом.
— Я стараюсь молчать, если мне нечего сказать.
— Это восхитительное качество как для мужчины, так и для женщины.
Раньше он бы сказал только про женщин.
— Согласна. — Ответила я, и решила спросить. — Ты в курсе, что произошло с Питером, или мне надо посвятить тебя в детали?
— Портье сказал, что он напал на женщину, и она пырнула его в ответ в рамках самозащиты. — Сказал он равнодушно, с пустым лицом и таким же голосом — ничего, как будто его вообще здесь не было. Я вдруг осознала, что его энергия была абсолютно такой же, как и до обращения. Я должна была ощутить его зверя с какими-то новыми оттенками энергии, но ничего не почувствовала. Он укрывался щитами очень плотно, почти совершенно. Большинство ликантропов никогда не преуспевают в этом деле до такой степени, а ведь его не было всего пару лет. Это впечатляло, но я не была уверена в том, что не задену его, если озвучу свои мысли, так что решила сосредоточиться на теме, которая задевала меня.
— Он ни на кого не нападал. Он увел ее оттуда и постарался сделать так, чтобы она не пострадала. Ее же мотивы были несколько иными.
— Почему он увел ее силой?
Я не хотела вдаваться в детали, но Олаф был единственным человеком помимо Донны, которому мы с Эдуардом солгали о наших отношениях. Для Донны мы это сделали потому, что она не поверила бы правде. Для Олафа — потому что если бы я была девушкой Эдуарда, для Олафа это было бы более весомым аргументом, чем мои угрозы. Эдуард обозначил меня, как свою территорию — никаких пересечений границ, никаких Олафов. Там коснулся руки, тут обнял, здесь прижал. Некоторые из этих представлений были разыграны в присутствии полиции, что конечно же не помогло сохранить нашу репутацию в их глазах, но с точки зрения Эдуарда это было сопутствующим ущербом, стоящим того, чтобы держать Олафа на расстоянии. Я тогда согласилась, но теперь мне надо было рассказать ему правду или типа того.
Он выглядел рассерженным когда я закончила, и едва заметный след теплой энергии пронесся по коридору. Боже, его самоконтроль был просто потрясающим. Если бы я не знала, кто он теперь, он бы сошел за человека даже для меня. Конечно, он закрывался щитами, а я не пыталась воззвать к его зверю, но это все еще было очень круто.
— Почему та, другая женщина, хотела рассказать об этом ребенку?
— Ее муж постоянно изменял. Она оставалась с ним из чувства долга, но ей не хотелось, чтобы Донна повторила ее ошибку.
— Ты — единственная слабость Эдуарда. Он не пошатнется.
— Если честно, я понимаю, почему Дикси, о которой ты спросил только что, не поверила в это.
— У ее мужа нет чести.
— Очевидно.
— Она владеет холодным оружием?
— Нет, насколько мне известно.
— Тогда как она умудрилась пробить артерию? Это требует навыка, который есть не у каждого солдата.
— Думаю, ей просто повезло. Или Питеру — нет.
— Никому не может так повезти.
— Она просто хваталась за все подряд, и ей под руку попалась авторучка, которую кто-то там оставил.
— Ими сейчас почти никто не пользуется.
— Как я уже сказала, одним везет, а другим — нет. Дальше кусочек сломался прямо в ноге Питера, остальное ты знаешь.
— Если он не выживет, не выжить и ей.
— Знаешь, обычно меня пугают такие заявления, но сегодня я, пожалуй, соглашусь.
— Ты сделаешь это вместе со мной?
— Нет, я же знала ее лично. Я не стану помогать тебе делать с ней то, что тебе нравится.
— Почему личное знакомство меняет для тебя ситуацию? — Спросил он, и это был хороший знак, что он задает вопросы, а не просто стоит в непонятках. Я оценила, что он доверил мне свой вопрос и захотел получить на него ответ.
— Разве тебе не будет сложнее причинить боль тому, кого ты знаешь?
— Не особо.
Мы посмотрели друг на друга.
— В тебе есть хоть капля сочувствия?
— Не думаю, но, поскольку я знаю только то, что чувствую, я не могу быть на сто процентов уверен, что то, что я ощущаю, не является сочувствием. Теперь ответь на мой вопрос. Почему тебя напрягает, если ты знакома лично?
Я задумалась, как объяснить ему это.
— Дикси страдает. И она может быть сумасшедшей — в медицинском смысле сумасшедшей, из-за всех этих измен, но я знаю, что она — мать. Я знаю, что ее муж вел себя с ней, как последний ублюдок. Я знаю, что он годами помогал их сыну и Питеру с учебой. Дикси мне не нравится, но она для меня — живой человек, со своими мыслями и чувствами, со своей собственной жизнью. Мне было бы сложно причинять ей боль или убивать ее, потому что я знала, какой была ее жизнь. Ты понимаешь, о чем я?
— Я понял то, что ты мне сказала, но для меня подобная информация о человеке выглядит иначе.
— И как же? — Поинтересовалась я, потому что Олаф никогда особо не стремился рассказывать о себе, и я, откровенно говоря, была заинтригована. Впрочем, если Бекка не появится в ближайшее время, я сама за ней схожу. Я в том смысле, что она ведь еще даже не подросток, так какого черта она там копается?
— Чем больше я узнаю о ком-то, тем больше возможностей открывается для пыток. Чаще всего это что-то личное. Это позволяет мне сломать их и выведать то, что мне нужно.
— Ты имеешь ввиду допрос?
— Именно так.
Я задумалась над тем, хочу ли я знать больше. Пока что дискуссия несла преимущественно академический характер. Она была интересной, а не жуткой, что для нас с Олафом было приятной переменой.
— Иногда, если я хочу только боли и крови, незнакомцы доставляют мне больше удовольствия.
