Читаем без скачивания Нераскаявшаяся - Анн Бренон

Бернат. Мы сделали для нее всё, что могли. Она пошла за нами, она выбрала свою дорогу. Стала дочерью света.

И на могиле Берната, над общей ямой для бедных, я молился так, как молимся мы. Как Бернат и Гильельма, как мой брат Гийом, как наши матери и отцы. Неужели в этом мире больше не осталось добрых людей, которые будут молиться за нас Отцу Небесному — чтобы Он избавил нас от зла? Неужели же мы все умрём без утешения?

Paire sant, Dieu dreiturier …

Отче Святый, Боже Правый… Дай нам познать то, что Ты знаешь. И полюбить то, что Ты любишь.

Фаидит.

1 ноября 2000 г. — 1 мая 2001 г.

ЗАПОЗДАЛЫЕ ОПРАВДАНИЯ

В преддверии эпохи Столетней войны и Черной чумы катары Лангедока потеряли своих последних утешителей.

Жан Дювернуа. Заключение к статье о Пейре Отье (1970 год)

Написание — или скорее приключение — этой книги является плодом тщательного исторического исследования, прежде всего текстов, но также и пейзажей. Но я никогда бы не посмела взяться за такое предприятие, если бы не Жан Дювернуа, проложивший и разровнявший передо мной дорогу, предтеча всех серьезных исследований о катаризме в европейской историографии.

Жан Дювернуа не ограничился огромной работой по изданию и переводу реестра Инквизиции Жака Фурнье, сделав тем самым общедоступными незабываемые трагические и живые диалоги пастухов с инквизитором. Он также глубоко и критически исследовал последние годы истории окситанских катаров, особенно анализируя приговоры Бернарда Ги и публикуя выдержки из них. Без него, без наших давних и бесконечных обменов мнениями, без нашей далекой и радостной дружбы, я бы не осмелилась зайти так далеко (а, может быть, и вообще ни на что не осмелилась).

Но после бессмертной, огромной и немного магической работы Эммануэля Ле Рой Лядюри, маленький непокорный народец Монтайю как бы снова воскрес из мёртвых и определенно зажил своей жизнью, очень конкретной жизнью, начиная с 1975 года. Именно это искусила меня осмелиться и рискнуть переступить порог этих маленьких домиков, вдохнуть их дым, послушать разговоры — громко и шепотом — под горным небом.

Я обнаружила Гильельму Маури в 1988–1992 гг, когда писала книгу «Катарские женщины». И после этого я просто не переставала думать о ней. Я стала всё тщательнее анализировать эти небольшие отрывки текстов, где она представала вначале несчастливой в браке, а потом подругой еретиков. И в этой книге, которую я написала о ней, я попробовала «заполнить» лакуны в ее истории, ставя ее в ситуации, хорошо известные нам из документально подтвержденных историй других людей. И все этапы ее жизни, вся пройденная ею дорога, реконструированы мною как можно более правдоподобно — насколько это вообще возможно.

Самым отважным моим открытием был Бернат Белибаст. Я абсолютно уверена, что Гильельма ушла с ним, и более того, что их отношения носили любовный характер. Такой вывод я сделала из текстов, и это видно как минимум с точки зрения фемининного критического подхода. Но больше мне ничего не известно. Возможно, я несколько преувеличила роль Берната, как проводника Фелипа де Кустаусса в Сабартес, а также катарской Церкви в Альбижуа и Тулузэ. Фактически, нам почти ничего не известно о нем, после того, как он поселился вместе с Гильельмой в Рабастен в июне 1306 года, и до его смерти в расцвете лет летом 1311 года, за исключением короткого упоминания о его присутствии в Торроэле де Монгри с другими беженцами весной 1309 года.

Но я не особенно рисковала, описывая последние дни этой двадцатилетней девушки, которой навсегда останется Гильельма. Несмотря на то, что мы не располагаем ни ее показаниями, ни ее приговором, нам известно, что она никогда не вышла из Мура Каркассона. И никогда больше не появилась в Монтайю. Ее братья, Пейре и Жоан, были живы и давали показания перед инквизитором в 1324 году, но в списке живых узников Мура Каркассона из графства Фуа, составленном в 1312 году, ее уже нет. И нет ни ее брата Гийома, ни ее матери Азалаис. Без сомнения, они умерли в Муре. Описание последних дней Гильельмы и ее брата Гийома и всех этих ужасных вещей, которые с ними происходили, основаны на абсолютно точной информации о последних днях огромного количества узников Инквизиции, подобных им. Хочу заметить, что физические пытки применялись не очень часто, а именно тогда, когда инквизиторы считали нужным «заставить кого–то говорить», когда Инквизиция нуждалась в срочной информации — например, если им нужно было выяснить местопребывание какого–нибудь доброго человека, который был еще на свободе, и схватить его.

Зато нам очень точно известна судьба, вовлечение и конец остальных окружающих обоих романтических героев этой книги храбрых людей (выражение принадлежит Жану Дювернуа, который знает их лучше, чем кто–либо) — мученичество (поскольку только так можно назвать сознательный выбор страшной смерти) последних добрых людей, костер Пейре Бернье, вновь впавшего в ересь, сожжение трупа Жаметты, вечное заточение Бланши де Фергюс и бегство Гийома Фалькета. Нам известно также, что Пейре Маури, хороший пастух, свободно жил, бродя по зимним и летним пастбищам на протяжении десяти лет вместе с таким неоднозначным персонажем, как Гийом Белибаст…

Потому в этой книге есть всё самое главное: все эти слова, все эти речи, которые они произносили, и которые в большинстве случаев я просто переписала из показаний и свидетельств перед Инквизицией, из трактатов и ритуалов катаров и приговоров инквизиторов. Все эти слова, произносимые добрыми людьми — слова, за которые они были замучены; все эти приговоры, звучавшие на самом деле; и слова самой Гильельмы: «С ним — ни живой, ни мёртвой» или «Служить добрым христианам», которые передает ее брат Пейре. Все эти почтительные жесты, которыми приветствовали добрых людей; руки, которыми их обнимали, все эти склоненные головы, вся эта сожженная вера, все эти загубленные жизни.

Настоящие жизни. Не «книжные». Жизни, которым я изо всех сил, может даже слишком, пыталась придать бытие: лица, но также и физиономии, одежды, дома, города и деревни, картинки жизни… Я встречала этих людей, словно старых друзей, приходящих ко мне. Я ощущала их каким–то неописуемым образом, что неудивительно, если я столько лет «работала с ними». И я рискнула пойти еще дальше, благодаря Кристин, которая воодушевляла меня своей живой и искренней дружбой и разделила со мной почти все это путешествие вместе с Гильельмой и Бернатом, и безоговорочно разделила со мной все мои чувства. Кристин Дьюлафе, профессиональный археолог. Наверное, я никогда не сумею достаточно отблагодарить ее за решимость и участие. Это она открыла передо мной двери домов в Монтайю, в Рабастен, в Сен — Жан Л’Эрм, это она сосчитала горшки на всех полках и рисовала мне в красках тогдашних овец и баранов: это она показала мне средневековый Ларок д’Ольме, место, где проводились ярмарки, таверну. Это она показала мне пейзажи того времени, тогдашней Фергюс, Ла Гарде де Верфей, глняные домики Борна и Бельвез, старое кладбище перед бывшим фасадом кафедрального собора Тулузы, где произносились приговоры Бернарда Ги. Она видела местность лучше, чем та выглядит на моих картах де Кассини масштаба 1:25 000, и она проделала со мной всю эту работу. И намного больше. Без нее эта книга не имела бы плоти. Ни дерева, ни камня, ни ткани, ни шерсти, ни земли, ни хлеба, ни вина. Ни жизни. И, без сомнения, души. И я не могла не посвятить ей эту книгу.

Но я не могу также забыть и моих всегдашних подруг по ереси, которые поддерживали меня в моем вечном желании повернуть Историю лицом к человеку; этих университетских преподавательниц, склонявших меня «сжечь мосты» и не придавать больше никакого значения священной «научной объективности» историка: Беверли Кинзли из Гарварда, Даниэлу Мюллер из Утрехта, Ильву Хагман из Швеции, Анни Казенаве из Арьежа.

Я также хочу упомянуть Мишеля Жаса, моего друга и пастора, у которого я нескромно одолжила несколько строк его собственной проповеди на прошлое Рождество, для заключительных слов рождественской проповеди доброго человека Фелипа в Монтайю. Я знаю, что он не будет на меня сердиться.

И еще я хочу сказать, как я благодарна Жану — Луи Мартейлю, который помог мне внести и завершить последние правки, и всегда был доверчивым, ласковым, дружелюбным и улыбчивым.

Спасибо, наконец, всем в Монтайю, кто и сегодня принимал меня так же просто и искренне. Потому что Монтайю всегда останется Монтайю.

Моё последнее спасибо я хочу сказать своему мужу и соучастнику Жану — Луи Гаску, который оставался со мной с начала и до конца, на всех дорогах, от земли д’Айю до инквизиторской тюрьмы в Каркассоне. И до фляги с вином в Пючсерда. Жану — Луи, единственному человеку, который, по моему мнению, понимает добрых людей с полуслова. И чувствует их юмор.