Читаем без скачивания Мы - живые - Айн Рэнд

— Товарищ, — сказал, задыхаясь, Морозов, — позвольте мне уйти.

— Сидеть! — прикрикнул Тимошенко. — Налей себе выпить, слышишь? Пей, ублюдок! Пей и слушай!

Морозов повиновался, в его дрожащих руках фужер звякнул о бутылку.

— Понимаешь, — с трудом выговаривал каждое слово Тимошенко, — я не возражаю против того, что мы потерпели поражение. Я также не имею ничего против того, что для победы мы совершали величайшие преступления и, в конечном счете, она ускользнула от нас. Было бы не так обидно, если бы нас победил могучий воин в стальных латах, огнедышащий дракон в человеческом обличий. Но победу над нами одержала вошь. Большая, толстая, медлительная белая вошь. Ты видел когда-нибудь вшей? Самые толстые из них — белые… Это была наша собственная ошибка. Когда-то людьми правили ниспосылаемые Богом с небес гром и молния. Затем ими стал править меч. Сегодня людьми правит примус. Когда-то людьми руководило благоговение. Затем страх. Сегодня людьми руководит их желудок. Раньше люди были скованы по рукам и ногам цепями. Сегодня они опутаны прямой кишкой. Только героев за прямую кишку не удержать. Это была наша собственная ошибка.

— Товарищ, ради бога, товарищ, зачем вы все это мне говорите?

— Мы задумали построить храм. Выйдет ли у нас, в конечном счете, хотя бы часовня? Нет. У нас не получится даже сортира. Мы построили затхлую кухню с одной старой печкой! Мы поставили на огонь чайник и стали готовить варево из крови, пепла и стали. Что же у нас получилось? Новое человечество? Люди из гранита? Или, по меньшей мере ужасное чудовище? Нет. Мы народили извивающихся ничтожеств. Гуттаперчевых, двуличных созданий. Этих тщедушных людишек даже не нужно наказывать. Они покорно берут кнут в свои руки и секут сами себя. Тебе никогда не доводилось присутствовать на заседании какого-нибудь кружка политпросвета? Не мешало бы. Там многое можно узнать о человеческом духе.

— Товарищ! — выдохнул Морозов. — Чего вы хотите? Денег? Я заплачу. Я…

Тимошенко расхохотался так громко, что все присутствовавшие обернулись. Морозов съежился, пытаясь уйти от взглядов.

— Ты вошь! — надрывался Тимошенко. — Ты слабоумная, близорукая вошь! Ты думаешь, что со мной можно разговаривать, как с товарищем Виктором Дунаевым, или Павлом Серовым, или…

— Товарищ! — взревел Морозов. В их сторону снова обернулись. Но он не обращал на это уже никакого внимания. — Вы… Вы… Вы не имеете права говорить подобные вещи. Я не имею ничего общего с товарищем Серовым! Я…

— Я не утверждал этого, — медленно заметил Тимошенко. — Чего ты так всполошился?

— Ну, я думал… Я… Вы…

— Я не утверждал этого, — повторил Тимошенко. — Я только сказал, что у вас должно быть что-то общее. Вы все за одно — ты, Виктор Дунаев, Павел Серов, а также около миллиона других владельцев партийных билетов. Победители и завоеватели — те, кто пресмыкается. «Пресмыкающиеся всех стран, соединяйтесь!» — вот что будет лозунгом будущего человечества. Ты знаешь, что миллионы людей на Земле смотрят на нас. Но они находятся далеко, и им не очень хорошо видно. Они видят большую поднимающуюся тень и полагают, что это огромное животное. Они не могут рассмотреть поближе, что эта коричневатая мягкая тень покрыта сверкающим ворсом. Они не понимают, что это — скопище маленьких, коричневых, лоснящихся тараканов, которые не говорят ни слова, а лишь шевелят усиками. Но издалека эти усики не видны. А это-то и плохо, товарищ Морозов, — мир не может разглядеть усиков!

— Товарищ! Товарищ, о чем вы говорите?

— Они там видят только черную тучу и слышат гром. Им сказали, что позади тучи течет рекой кровь и гибнут люди. Ну и что, подумаешь! Они, сторонние наблюдатели, не боятся крови. В крови — честь. Но знают ли они, что мы купаемся не в крови, а в гное? Послушай, я дам тебе совет. Если вы хотите удержать эту страну в своих щупальцах, то скажите миру, что на завтрак вы отрубаете головы и проводите массовые расстрелы. Пусть мир узнает, что вы являетесь ужасным чудовищем, которого должны бояться и уважать, а уничтожить можно только в честном бою. Но не показывайте всем, что вы не армия героев и не сборище извергов, а всего-навсего жалкие, самонадеянные счетоводы, страдающие грыжей. Не дайте им понять, что вас нужно не стрелять, а обрабатывать дезинфицирующими средствами; что уничтожать вас нужно не пушками, а карболовой кислотой!

В кулаке Морозов сжимал влажную салфетку. Он еще раз вытер лоб.

— Вы правы, товарищ, — как можно яснее и спокойнее сказал Морозов, пытаясь при этом незаметно выскочить из-за стола. — Прекрасные мысли. Я с вами полностью согласен. Теперь, если вы позволите…

— Сядь! — крикнул Тимошенко. — Сядь и выпей. Выпей, а не то я пристрелю тебя, как собаку. Ты знаешь, я не сдал еще свой пистолет. Держи… — Степан наполнил фужер до краев; золотистая струйка потекла по скатерти на пол. —- Выпей за тех, кто красным знаменем подтер себе задницу.

Морозов выпил.

Затем он засунул руку в карман и, достав носовой платок, вытер пот со лба. Скомканный клочок бумаги упал на пол.

Резким движением Морозов нагнулся, чтобы поднять его. Заметив это, Тимошенко подался вперед и схватил за руку Морозова.

— Что ты, дружище? — поинтересовался он.

Морозов пнул ногой бумажку, и она закатилась под пустой столик. Он сидел с равнодушным выражением лица; над верхней губой у него проступили капельки пота.

— А это? Ничего особенного, товарищ. Просто клочок бумаги.

— Значит, — произнес Тимошенко и бросил подозрительно-спокойный взгляд на Морозова, — ненужный клочок бумаги? Пусть там и лежит. Уборщица выбросит его в корзину для мусора.

— Пускай, — с готовностью согласился Морозов. — Вот именно. В корзину для мусора. Очень правильно сказали, товарищ. — Он захихикал, вытирая пот со лба. — Уборщица выбросит его в корзину для мусора. Хотите еще выпить, товарищ? Бутылка уже пуста. Теперь за мой счет. Официант! Еще одну бутылку шампанского.

— С удовольствием выпью еще, — отозвался Тимошенко; он сидел не шелохнувшись.

Официант принес бутылку. Морозов, услужливо перегнувшись через стол, наполнил фужер.

— Вы знаете, товарищ, мне кажется, что вы меня неправильно поняли, но я вас не виню. — С каждым произнесенным словом к нему возвращался голос. — Я вижу, что движет вами, и очень вам сочувствую. Сегодня так много подлых — даже можно сказать, бесчеловечных. Следует быть начеку. Мы с вами должны поближе познакомиться, товарищ. Трудно судить о человеке с первого взгляда, а особенно в подобной обстановке. Уверен, что вы посчитали меня за… за спекулянта или что-то в этом роде. Очень забавно, правда?

— Не то слово, — отреагировал Тимошенко. — Что это вы постоянно смотрите вниз, товарищ Морозов?

— Да так, — фыркнул Морозов, вскидывая голову. — Смотрю, знаете ли, на свои туфли, товарищ. Немного жмут. Доставляют неудобство. А все потому, что в своем учреждении я целый день на ногах.

— Да вы что! — посочувствовал Тимошенко. — Ноги нужно беречь. Придя домой, следует принять горячую ванну или попарить ноги в тазу, добавив немного уксуса. Очень полезно.

— Неужели? Спасибо, что подсказали. Как только приду домой, обязательно попробую!

— Уже пора домой, не так ли, товарищ Морозов?

— О!.. Ну, вы понимаете… в общем, еще не очень поздно и…

— Да? А мне показалось, что не так давно кто-то спешил.

— Я, ну, нет, не скажу, чтобы я очень спешил, и кроме того, такой приятный…

— Что случилось, товарищ Морозов? Что-нибудь боитесь здесь оставить?

— Кто — я? С чего вы взяли, товарищ… товарищ… как вы сказали ваше имя?

— Тимошенко. Степан Тимошенко. А как же насчет того ненужного клочка бумаги, который лежит под столиком?

— А… Вы об этом. Я уже совсем забыл о нем. Подумайте… товарищ Тимошенко, на что он мне?

— Не знаю, — размеренно ответил Тимошенко.

— Абсолютно ненужная бумажонка, товарищ Тимошенко. Еще выпьете?

— Да, спасибо.

— Вот, пожалуйста.

— Что же там такое под столом, товарищ Морозов?

— Да так, товарищ Тимошенко. Нагнулся шнурок завязать.

— Где, покажите?

— Хм, интересно, шнурок вовсе и не развязан. Видите? А я-то думал, что он развязался. Знаете ведь, как бывает. Эти советские… эти шнурки в наше время какие-то непрочные и ненадежные.

— И не говорите. Рвутся, как нитки, — согласился Тимошенко.

— Да, прямо как нитки, — подхватил Морозов. — А что это вы подались вперед, товарищ Тимошенко? Вам же так неудобно? Почему бы не пододвинуться сюда, здесь бы вам…

— Нет, мне и здесь хорошо. Прекрасно видно вон тот столик. Он мне очень нравится. У него такие красивые ножки, правда? Сделаны с художественным вкусом.

— Что да, то да. Изящности не отнять. Однако вот там слева от нас у оркестра сидит хорошенькая блондинка. Как вам ее фигурка?