поле действительно было таким равным, почему все прибыли скапливались в Британии? Действительно ли британцы были намного умнее и трудолюбивее? Неужели они просто вели честную и справедливую игру и выиграли?
— Кто тебя завербовал? — спросил профессор Ловелл. — Должно быть, они не очень хорошо поработали.
Робин не ответил.
— Это был Гриффин Харли?
Робин вздрогнул, и это было достаточным признанием.
— Конечно. Гриффин. — Профессор Ловелл выплюнул это имя как проклятие. Он долго смотрел на Робина, внимательно изучая его лицо, как будто мог найти в младшем призрак своего старшего сына. Затем он спросил странным мягким тоном: — Ты знаешь, что случилось с Эвелиной Брук?
— Нет, — ответил Робин, хотя думал, что да; он знал, но не детали этой истории, а ее общие черты. Он уже почти собрал все воедино, хотя и удерживался от того, чтобы вставить последний кусочек, потому что не хотел знать и не хотел, чтобы это было правдой.
— Она была великолепна, — сказал профессор Ловелл. — Лучшая студентка из всех, что у нас были. Гордость и радость университета. Знаешь ли ты, что это Гриффин убил ее?
Робин отшатнулся.
— Нет, это не...
— Он никогда не говорил тебе? Я удивлен, если честно. Я ожидал, что он будет злорадствовать. — Глаза профессора Ловелла были очень темными. — Тогда позволь мне просветить тебя. Пять лет назад Иви — бедная, невинная Иви — работала на восьмом этаже после полуночи. Она держала лампу включенной, но не заметила, что все остальные огни были выключены. Вот такой была Иви. Когда она погружалась в работу, то теряла представление о том, что происходит вокруг. Для нее не существовало ничего, кроме исследования.
Гриффин Харли вошел в башню около двух часов ночи. Он не увидел Иви — она работала в дальнем углу за рабочими местами. Он решил, что остался один. И Гриффин принялся делать то, что у него получается лучше всего — воровать и красть, рыться в драгоценных рукописях, чтобы переправить их Бог знает куда. Он был уже почти у двери, когда понял, что Иви его заметила.
Профессор Ловелл замолчал. Робин был озадачен этой паузой, пока, к своему изумлению, не увидел, что его глаза покраснели и увлажнились в уголках. Профессор Ловелл, который никогда не проявлял ни малейших чувств за все годы, что Робин его знал, плакал.
— Она никогда ничего не делала. — Его голос был хриплым. — Она не подняла тревогу. Она не кричала. У нее не было возможности. Эвелина Брук просто оказалась не в том месте и не в то время. Но Гриффин так боялся, что она выдаст его, что все равно убил ее. Я нашел ее на следующее утро.
Он протянул руку и постучал по потертому серебряному стержню, лежащему на углу его стола. Робин видел его много раз раньше, но профессор Ловелл всегда держал его отвернутым, наполовину спрятанным за рамкой для картин, и у него никогда не хватало смелости спросить. Профессор Ловелл перевернул ее.
— Ты знаешь, что делает эта пара слов?
Робин посмотрел вниз. На лицевой стороне было написано 爆. Его внутренности скрутило. Он боялся взглянуть на обратную сторону.
— Бао, — сказал профессор Ловелл. — Радикал, означающий огонь. И рядом с ним радикал, обозначающий насилие, жестокость и буйство; тот же радикал, который сам по себе может означать необузданную, дикую жестокость; тот же радикал используется в словах, обозначающих гром и жестокость.* И он перевел его как burst, самый примитивный английский перевод, настолько примитивный, что он едва ли вообще переводится как таковой — так что вся эта сила, это разрушение было заперто в серебре. Он взорвался в ее груди. Раздвинул ее ребра, как открытую птичью клетку. А потом он оставил ее там, лежащей среди полок, с книгами в руках. Когда я увидел ее, ее кровь залила половину пола. Все страницы были в красных пятнах. — Он передвинул брусок по столу. — Держи.
Робин вздрогнула.
— Сэр?
— Подними его, — огрызнулся профессор Ловелл. — Почувствуй его вес.
Робин протянул руку и обхватил брусок пальцами. Он был ужасно холодным на ощупь, холоднее, чем любое другое серебро, с которым он сталкивался, и необычайно тяжелым. Да, он мог поверить, что этот слиток кого-то убил. Казалось, в нем гудит запертый, яростный потенциал, как в зажженной гранате, ждущей взрыва.
Он знал, что спрашивать об этом бессмысленно, но все равно должен был спросить.
— Откуда вы знаете, что это был Гриффин?
— За последние десять лет у нас не было других студентов, изучающих китайский язык, — сказал профессор Ловелл. — Ты полагаешь, это сделал я? Или профессор Чакраварти?
Он лгал? Это было возможно — эта история была настолько гротескной, что Робин почти не верил в нее, не хотел верить, что Гриффин может быть способен на такое убийство.
Но разве он не лгал? Гриффин, который говорил о Вавилонском факультете так, словно они были вражескими комбатантами, который неоднократно посылал собственного брата в бой, не заботясь о последствиях, который был настолько убежден в манихейской справедливости войны, которую вел, что не видел ничего другого. Разве Гриффин не убил бы беззащитную девушку, если бы это означало обеспечить безопасность Гермеса?
— Мне жаль, — прошептал Робин. — Я не знал.
— Вот с кем ты бросил свой жребий, — сказал профессор Ловелл. — Лжец и убийца. Ты воображаешь, что помогаешь какому-то всемирному освободительному движению, Робин? Не будь наивным. Ты помогаешь мании величия Гриффина. И ради чего? — Он кивнул на плечо Робина. — Пуля в руке?
— Как вы...
— Профессор Плэйфер заметил, что ты мог повредить руку, занимаясь греблей. Меня не так легко обмануть. — Профессор Ловелл сцепил руки на столе и откинулся назад. — Итак. Выбор должен быть очень очевидным, я думаю. Вавилон или Гермес.
Робин нахмурился.
— Сэр?
— Вавилон или Гермес? Это очень просто. Решай сам.
Робин чувствовал себя как сломанный инструмент, способный произнести только один звук.
— Сэр, я не...
— Ты думал, что тебя исключат?
— Ну... да, разве...
— Боюсь, не так-то просто покинуть Вавилон. Ты сбился с пути, но я полагаю, что это произошло в результате порочного влияния — влияния более жестокого и своенравного, чем ты мог ожидать. Ты наивен, да. И разочарован. Но ты не закончил. Это не обязательно должно закончиться тюрьмой. — Профессор Ловелл
