— Да, попросим, — глухо повторила Хани.
Все исчезло, он снова стал шамаи — свободным яростным оборотнем, что не ведает страха, нежности и любви. Остался лишь взгляд Талаха, от которого делалось тепло. Хани молча приняла правила: пока южные границы Артума в опасности, нет времени на брачное единение. "Это и есть долг?" — спрашивала себя девушка, следуя за шамаи сбивчивым шагом. Думать прежде о долге, а уж после о себе?
Во рту собралась горечь, будто от полынного листа. Хани сглотнула неприятный комок и спрятала в укромный уголок сердца короткие мгновения, когда она была счастлива. А еще дала себе обещание: в скорой молитве Скальду, попросить бога заступника Артума пощадить их с Талахом, и не гневаться за те мысли, что появились в ее голове, когда шамаи заявил о своем желании.
Глава пятнадцатая
С рассветом боль в щеке стала меньше. Карманник, на которого сперва сошел беспокойный сон, скоро проснулся и остаток ночи коротал вертясь на постели волчком. Боль пронзала до самой кости, точно разом разболелись все зубы. Когда стало совсем нестерпимо, Раш зажал меж зубами подушку и просидел так до тех пор, пока снова не забился сном. Засыпая, он подумал, что кинжал мальчишки мог быть и отравленным, и если уж ему суждено загнуться, то смерть его будет не геройской. Незавидная участь, которой Раш не пожелал бы никому из тех, кто становился на тропу странника.
Но тот сон не стал последним в жизни карманника. Раш проснулся, когда за дверью его комнаты раздались шаги. Карманник приподнялся на локтях, поблагодарив всех богов разом и особенно Каритту, что сохранили ему жизнь. Дверь открыла девчонка-прислужница, отчего-то смурнее тучи. Оставила на столе кувшин и отрез ткани, и удалилась, даже не пожелав доброго утра. Раш попытался вспомнить, чем бы мог так прогневить служанку, но, не найдя ответа, махнул рукой и на нее, и на все невзгоды разом. Девчонка скоро вернулась, всунула ему миску с едой — ноздри Раша сладко забрали аромат хорошо запеченной маринованной свинины, прожаренного лука, картофеля и моркови.
Умывшись и позавтракав, Раш отбыл из "Двух осетров". Гавань с рассветом точно преобразилась. Море еще дремало, хмуро-серое и гладкое, точно зеркало. Длинные, что селедки, драккары, каждый украшенный на свой лад, кучно сбились у пристани и мочили хвосты в Остром море. Раш насчитал почти два десятка. Длинные весла сушились под скудным солнцем, колодочники гремели цепями и бранились — за все время, что Раш был в Северных землях, он впервые видел здесь рабов. И то лишь на тех судах, что были самыми громоздкими и тяжелыми, раздувались вширь, точно набухшие тыквенные семена. Скорее всего, на них повезут припасы, решил Раш, останавливаясь чуть в стороне, чтоб не мешать снующим туда-сюда северянам складывать снасти. На днище пузатых суден сносили мешки и корзины, тучные бурдюки, набитые стрелами колчаны, веревки. Последними, с особой осторожностью, внесли небольшие сундучки. За колодочниками шел мужчина в алых одеждах служителя Эрбата: он то и дело прикрикивал на невольников, чтоб шли осторожнее. Глядя на него Раш вспомнил минувшую ночь и в который раз проклял мальчишку, что наградил его ударом кинжала.
Самый грозный драккар, из беленого дерева, выкрашенный причудливыми мордами зверей и рунами, стоял в центре, у выступа пирса, что заходил далеко в воду. Головою судну стал ящер: огромная распахнувшую пасть клыкастая морда будто готовилась изрыгнуть пламя. Выточенные умельцами, чешуйки неприветливо топорщились. Воины свешивали вдоль бортов щиты, занимали места на лавках, выглаживали точильными камнями лезвия мечей и топоров.
В изголовьях других драккаров пристроились волки, соколы, медведи.
Раш любил и не любил море. Иногда запах прибоя приносил воспоминания о детстве и юности, о высоких волнах, что штурмовали утес близ родного дома, о штормовых ветрах и низких черных тучах.
Карманник развернулся на пятках, оставляя вместе с солеными брызгами и старые воспоминания. Самое время схоронить их в море.
Путь его лежал в Браёрон и Раш пожалел, что остался без лошади. В отличие от дасирийской столицы Иштара, где улицы были такими узкими, что верхом ездили разве что зажратые благородные задницы, на дорогах Сьёрга запросто могли разминуться два всадника.
Сегодня в северной столице царил покой. О минувшей разгульной ночи напоминали лишь разноцветные ленты на деревьях. Впрочем, тишина скоро разрушилась настойчивым гулом. И, хоть Рашу было совсем не по пути, отдаленные крики: "На кару ее!", "Предать смерти!", заставили карманника повернуть. Голоса умножились, раздаваясь откуда-то с того края улицы, куда и направился карманник. Мощенная дорога опрокинула его в орущую на все голоса толпу. Люди текли вперед, точно снежная лавина. Раш кое-как расталкивал их руками, плечом прокладывая путь ближе, туда, где высилась глыба черного камня. Достигнув цели, примерно на две трети, карманник остановился. Дальше ряд человеческих тел становился настолько плотным, что штурмовать его было бесполезно, разве что по головам. Карманник осмотрелся: горожане, еще вчера улыбчивые, все в парах хмельного веселья, сегодня преобразились. На их лицах багровела ярость, рты, точно заговоренные, выкрикивали призывы предать смерти отмеченную Шараяной. Все, от малых детишек, оседлавших родительские плечи, до стариков и старух, требовали мук и смерти. Уж не девчонку-северянку вздумали предать гневу, пронеслась мысль. Карманник попытался вышвырнуть ее, но та, словно репей, ухватилась за самое нутро и крепко угнездилась.
А потом Раш заметил знакомое лицо. Тот, кого звали Берном, высокий северянин с рассеченной губой, поправил сброшенный чьей-то неосторожной рукой капюшон темно-серой простяцкой накидки. Раш пробился к северянину, становясь рядом и, изловчившись, скинул тому капюшон. Мужчина повернул лицо, процедил какие-то проклятия, но, завидев знакомое лицо, осекся и умолк, нахлобучив капюшон по самые брови, теперь предусмотрительно придерживая его рукой.
— Господин Берн, если мне память не отшибло? — Обратился Раш, не сводя взгляда с каменного постамента, который пока оставался свободным. Карманник не боялся говорить в полный голос — громкий ор горожан перекрывал всякие попытки подслушать, если такие и были. Ведь не зря же этот приближенный к Конунгу человек вдруг вздумал нарядиться в крестьянскую накидку.
— Чего тебе? — Угрюмо бросил тот.
— Мне было велено явится в замок с рассветом. А тут такое… Не подскажешь, что?
Раш поднял взгляд на собеседника, выше его на целую голову и вдвое больше в плечах. "Скорее бы обратно, надоело чувствовать себя полумерком", — подумал Раш, дожидаясь ответа.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
