В русскую армию в виде пожертвований от населения стали поступать теплые вещи. Раскрывали в гренадерском полку посылку: три пары валяных сапог, шапка-ушанка, шапка крестьянская — малахай, поддевка, еще раз поддевка, портянок суконных, считай, десяток.
— А это что?
Смотрят солдаты — лежат рукавички. Маленькие-маленькие. Из козьего меха. Узором цветным расшиты. Детские.
Вот так тебе подарок!
Посылка пришла из-под Вологды.
Собирали крестьяне солдатский гостинец. Тащили свое добро.
— Солдату тепло как родная мамка.
— Солдату память вещей дороже.
— Не жалей, мужички, служивым!
— Как не помочь героям!
Крутилась девочка Маша Докукина. Не хочется ей отставать от других. И она горой за служивых. Взяла и сунула рукавички.
Достали солдаты гостинец. Не знают они про Машу. Решают: видать, по ошибке.
Однако нашелся умный солдат:
— Нет здесь ошибки. Давай-ка сюда.
Отдали ему гостинец.
Принял солдат. И сразу про дом, про деревню вспомнил, жену и своих ребят.
Интересуются другие:
— Ну, как рукавички?
— Хороши, — отвечает солдат.
Хоть и в кармане лежат рукавички, да греют они солдата.
РОТНЫЙ
На полпути между Смоленском и Оршей, под селением Красным, разгорелась новая битва с французами. Продолжалась битва четыре дня.
Началось с того, что французская гвардия потеснила отряды русских. А какая-то рота и вовсе оказалась в кругу французов. Гвардия слева, гвардия права, неприятель сзади и впереди. В роте три офицера. Старший из них ротный — в перестрелке убит.
Расстроилась рота. Не слышат команд солдаты.
Нет бы оставшимся офицерам взять на себя начальство. Да, видимо, оба они растерялись.
Остались солдаты без старшего. Рассыпались в разные стороны. Ожидает погибель солдат. Как тисками, будут они раздавлены. А еще хуже позорный плен.
И вдруг вышел вперед солдат Семен Перегудов:
— Братцы, стой! Братцы, не трусь! Братцы, слушай мою команду!
Кричал Перегудов громко. Роста был он приметного. Различили его солдаты. Тут же собралась в кучу.
— Братцы! — кричит Перегудов. — Бей в одно место. Все разом. Ломись, как в закрытую дверь! На гвардию сыщется гвардия. Братцы, вперед! — и первым полез на французов.
Бросились вслед солдаты. И вправду пробились. Не то чтобы дверь — ворота чугунные вынесли б.
Вернулись солдаты к своим.
— Живы?!
— Да как вас господь помиловал?!
Смеются солдаты:
— Перегудова нам послал!
Узнал Кутузов про доблестный подвиг солдата:
— Командовал ротой?
— Так точно. Роту из плена спас.
Подумал Кутузов, назначил солдата и впредь командовать ротой.
Говорят фельдмаршалу адьютанты: мол, в роте и так офицеры есть. Им бы по праву вместо солдата пойти в повышение, раз так уж случилось, что ротный начальник в бою был убит.
— Ах, и офицеры в той роте были?!
— Так точно, ваша светлость. Были и есть…
— Нет, были, — прервал Кутузов. — Нынче нет таких офицеров. Остались они в окружении.
Как так?! Не могут понять адъютанты. Офицеры же вместе со всеми вернулись.
— Нет, — повторил Кутузов. — Вернулся лишь один офицер — Семен Перегудов. А те не вернулись, — и поправил повязку, что прикрывала правый, выбитый пулей глаз.
Четыре дня продолжались бои под Красным. На пятый день французы бежали.
КАЗАКИ ХОТЯТ ЖЕНИТЬСЯ
Когда казаки не схватили Наполеона под Малым Ярославцем, свою неудачу переживали не только они.
Сокрушался и сам донской атаман генерал Платов. Лестно ему, если бы вдруг такое случилось.
Решил атаман раззадорить своих казаков. Пообещал он за того из них, кто поймает Наполеона, выдать дочь свою и богатства большие в придачу.
Дочь у атамана красавица. Стройна и румяна. Соловьиным голосом песни поет. Живет в столице войска донского городе Новочеркасске. В Питере часто бывает. С самой царицей знакомство водит.
— Вот бы на ком жениться!
Взыграла казацкая лихость. Рыщут вокруг отступающих войск казаки, ищут свою удачу.
Только Наполеон не щегол, не белка. В силки не поймаешь. Орехом не подзовешь. Отходит Наполеон под защитой гвардии. Пойди подступись.
Нет, не видать казакам невесты, остывает казацкий пыл.
Понимает Платов, что малоярославская удача не повторится. Подумал и сбавил.
— Ладно, приведите любого французского маршала.
Опять казаки за дело. Целыми днями в седле трясутся где бы маршал какой попался.
Да ведь и маршалы тоже не перепелки. По полю одни не ходят. Трудна, непосильна такая задача.
И вдруг под городом Красным казаки набрели на обоз Даву.
Налетели со всех сторон. Окружили, побили стражу. А где же хозяин? Смотрят: вот он в кибитке — маршал и маршальский жезл. Схватили, торопятся к Платову.
Сияет казак Самодвига. Он первым схватил Даву. То-то будет донцу награда.
Примчались удачники к Платову. Глянул Платов на жезл — настоящий маршальский жезл. Все верно — его, Даву.
Жезл настоящий, а маршал поддельный. Не было Даву тогда при обозе. Приволокли казаки кого-то другого.
— Тьфу ты! — В досаде казацкие лица. Выходит — ничто старание.
Пуще всех огорчен Самодвига. Из-под носа ушла невеста. Чуть не плачет лихой казак.
— Атаман, Матвей Иванович! Поцеловать бы хотя красавицу…
Глянул Платов на казака. Жезл достать — дело тоже геройское.
— Ладно. Воротясь из похода.
Однако не пришлось молодцу целоваться с донской красавицей. Через день казака убило. Казак погиб, а жезл сохранился. Он и ныне в музее храним, как память о днях геройских.
«СЧАСТЬЕ ИМЕЮ»
Начальником штаба при Кутузове был генерал Беннигсен. Намучился с ним Кутузов.
Кутузов скажет одно — Беннигсен, словно назло, другое. Кутузов ругает кого-нибудь из офицеров — Беннигсен берет под защиту. Главнокомандующий награждает — начальник штаба чинит помехи.
Но главное было не в этом, а в том, что Беннигсен не столько помогал, сколько мешал успешным и правильным действиям русской армии.
То он настаивал, чтобы Кутузов сразу же после Бородина дал новую битву французам. Мол, нельзя оставлять Москвы. А дать битву — значило не видеть дальше своего носа, не думать о будущем. Таким и был Беннигсен.
Потом, когда только что отошли от Москвы, еще до Тарутина, Беннигсен снова за битву. Мол, смотрите, какой он, Беннигсен, великий патриот — так и рвется в бой с неприятелем. А о том, удачно ли место для боя и пора ли его давать, генерал и не думает. Честно говоря, генералом он был просто неважным.
Тут Кутузов впервые по-настоящему разозлился.
— Ладно, — говорит, — принимайте командование. А я уйду в рядовые. Берите весь штаб, ступайте, ищите место для боя.
Обрадовался Беннигсен, собрал генералов, помчался высматривать место для битвы.
Выбрал одно.
— Нет, — говорят генералы, — место плохое.
Выбрал новое место.
— Нет, — говорят генералы, — место совсем непригодное.
Выбрал третье, и это не лучше.
Ездил, ездил Беннигсен по разным местам, замучил штабных генералов. Нет ничего подходящего.
Вернулся понурый назад.
— Ну как? — спрашивает Кутузов.
Разводят генералы руками. Стоит Беннигсен сконфужен.
— В таком случае, я снова главный, — сказал Кутузов. — Будьте добры, выполняйте мои приказы.
Все знали, что Беннигсен просто завидует главнокомандующему. Отсюда во всем упрямство. Не любили в армии генерала. Зато Беннигсен был любимцем царя. Царь же ненавидел Кутузова. Он и назначил-то Кутузова на пост главнокомандующего лишь потому, что другого выхода не было, не имелось в русской армии второго равного Кутузову генерала. Весь народ тогда стал за Кутузова.
Зная отношение Александра к фельдмаршалу, Беннигсен писал царю на Кутузова разные недобрые письма — короче, шпионил и наговаривал.
Под Красным терпение Кутузова лопнуло.
Вызвал он Беннигсена:
— Генерал, у вас бледность я замечаю в лице. Вы болезнью какой-то страдаете.
«Какая бледность, какая болезнь?» — удивляется Беннигсен. Он и румян, и здоров, и аппетит у него хороший.
— Здоров я, ваша светлость.
— Нет, нет. Это вам кажется, — отвечает Кутузов. — Вам лечиться, батенька, надобно. Непременно лечиться. Немедля, прямо сейчас. Сию же минуту. Поезжайте-ка, друг мой, в Калугу. Там воздух для вас полезный.
И отправил его в Калугу. Тут же позвал адъютанта, потребовал лист бумаги и сел писать письмо государю.
«По случаю болезненных припадков генерала Беннигсена и по разным другим обстоятельствам, — писал Кутузов, — предписал я ему отправиться в город Калугу… — Фельдмаршал задумался. Написал: — О чем счастье имею вашему величеству донести».
