А кто же не знает, как беспощадна в своем тиранстве женщина, когда она почувствует власть? И кто не знает, как бесплодны тут всякие советы? Я многое мог бы сказать в назидание своим потомкам, но не сомневаюсь, что когда придет час, они позабудут дедовские наставления и поступят по-своему. Всякий мужчина учится на собственном опыте, а не заимствует его из чужих рассказов; да и немногого стоил бы тот, кто поступал бы иначе. Ведь это я влюблен в свою избранницу, а не бабушка, поучающая меня; и это мое дело оценить предмет моих желаний и установить, сколько я готов заплатить за него. Для вас он, может быть, ничего не стоит, а для меня дороже всей жизни. Обладай Эсмонд короной и бриллиантами Великого Могола, или состоянием герцога Мальборо, или золотыми слитками, потопленными в бухте Виго, он, не задумавшись, отдал бы все за эту женщину. Сочтите его глупцом, если угодно; но так же глуп принц, готовый отдать полкоролевства за кристалл величиною с голубиное яйцо, зовущийся бриллиантом; или вельможа-дворянин, который, не зная ни отдыха, ни покоя и подчас рискуя головой, полжизни тратит на интриги ради куска голубой ленты; или же голландский купец, который уплатил десять тысяч за луковицу тюльпана. У каждого из нас есть своя заветная цель, ради которой мы готовы поставить жизнь на карту. Один стремится к славе ученого, другой — к светским успехам на зависть всему городу, тот мечтает создать шедевр кисти или пера и тем проложить себе дорогу к бессмертию, а у этого в известную пору его жизни средоточием всех помыслов и стремлений является женщина.
В памяти Эсмонда живы беседы, которые он не раз вел с близкими друзьями в ту пору, когда эта страсть им владела. Друзья высмеивали рыцаря печального образа за его преданность Беатрисе, которую он и не пытался скрывать, но на их насмешки у него всегда готов был ответ в духе рассуждений, приведенных выше.
— Пусть я глуп, — говорил он, — и ничем не лучше вас; но ведь и вы не лучше меня. У каждого из вас есть своя слабость, ради которой он хлопочет; дайте же и мне право иметь свою. Взять хотя бы вас, мистер Сент-Джон; какой только лести вы не нашептываете в уши королевской фаворитке! Как часто вы, отъявленнейший ленивец, пренебрегаете бутылкой и собутыльниками, пренебрегаете Лайсой, в чьих объятиях понежились бы столь охотно, и ночи напролет трудитесь над сочинением речи, полной небылиц, чтоб заговорить зубы трем сотням тупоголовых сквайров в палате общин и вызвать одобрительный рев пьяниц из Октябрьского клуба! Сколько дней вы проводите в тряской карете! (Мистер Эсмонд за последнее время часто ездил в Виндзор в обществе государственного секретаря.) Сколько часов выстаиваете на своих подагрических ногах, как смиренно преклоняете колени, вы, непомерной гордости человек, с детства не преклонявший колен даже перед богом! Как льстите, прислуживаетесь, едва ли не молитесь недалекой женщине, которая подчас принимает господина секретаря, осоловев от чересчур обильных закусок и возлияний! Если суетность — мой удел, то и ваш, без сомнения, тоже. — Но тут государственный секретарь разражался таким потоком красноречия, который это перо не властно передать; он защищал свои честолюбивые планы, распространялся обо всем том, что он сумеет сделать для блага родины, когда получит над ней непререкаемую власть; подкреплял свои суждения десятками удачных цитат из латинских и греческих источников (знанием которых он любил щегольнуть), и цинично выхвалял те уловки и хитросплетения, с помощью которых намерен был глупцов обратить в сторонников, противников подкупить или принудить к молчанию, сомневающихся убедить, а врагам внушить страх.
— Я Диоген, удостоившийся прогулки в колеснице Александра, — смеясь, говорил Эсмонд. — Не моя цель покорить Дария или укротить Буцефала. Я не гонюсь за тем, за чем гонитесь вы; громкие имена и высокие посты мне ни к чему. Но моя скромность — дело вкуса, а не добродетели, и я знаю: то, что меня влечет, столь же суетно, сколь и то, к чему стремитесь вы. Будьте же снисходительны к моим слабостям, как я снисходителен к вашим; или еще лучше, посмеемся вместе над теми и другими, и над самими собой, и друг над другом.
— Если у вашей очаровательницы хватит стойкости, — сказал Сент-Джон, она, пожалуй, заставит вас вести осаду лет двадцать и сдастся тогда, когда вам стукнет семьдесят, а ей впору будет няньчить внучат. Что ж, охота на женщину — не хуже всякой иной потехи, — прибавил он, — только уж очень коротка на мой взгляд. Дичь настигаешь слишком быстро — в этом вся беда.
— Вам, видно, приходилось иметь дело с дичью, которая привыкла к тому, что ее ловят, и потому легко дается в руки, — сказал мистер Эсмонд.
— Дульцинее Тобосской равных нет, не так ли? — подхватил его собеседник. — Что же, честный мой Гарри, ступай, сражайся с ветряными мельницами, быть может, ты безумен не более других, — закончил Сент-Джон со вздохом.
Глава III
Статья из "Зрителя"
Нет ли среди молодых джентльменов, моих потомков, читающих эти записки, такого, кто претерпевал бы ныне муки любви? Вот средство от этой болезни, постыдное, быть может, но верное и сильнодействующее — бегство. Несколько раз Эсмонд уезжал от своей возлюбленной и излечивался почти совершенно; но потом возвращался, и недуг охватывал его с прежней силой. Расставаясь с нею, он давал зарок более о ней не думать; и в самом деле, ему удавалось подавить то неистовое томление, которое снедало его, когда она была рядом; но стоило ему воротиться, и все начиналось сызнова. Он был смешон и жалок и под конец уже не вызывал ни в ком сочувствия, кроме своей дорогой госпожи, леди Каслвуд; на ее нежной груди он изливал все свои мрачные жалобы, и она никогда не уставала его слушать и заступаться за него.
Иногда Эсмонду начинало казаться, что есть надежда. Потом снова какая-нибудь дерзкая или кокетливая выходка возлюбленной повергала его в отчаяние. Подолгу они бывали, точно брат с сестрой или самые близкие друзья, — она становилась простой, милой и ласковой, и он не помнил себя от счастья, видя ее такой. Потом вдруг все круто изменялось. Либо он, некстати заторопившись, заговаривал о своей любви, и тотчас же получал отпор, подчас весьма болезненный для его самолюбия; либо в нем вспыхивала ревность, отнюдь не лишенная оснований, к какому-нибудь новому поклоннику или просто богатому молодому приезжему, которому неисправимая кокетка тотчас же спешила расставить сети и заготовить приманки. Если же Эсмонд отваживался на упрек, маленькая строптивица возражала:
— А вы кто такой, сэр? Я иду к своей цели, и эта цель — замужество, так не извольте же становиться мне поперек дороги. Вам я не пара, полковник, нет, не пара, понятно? Будь вы побогаче и помоложе — это бы еще куда ни шло. Что, всего на восемь лет старше, говорите вы? Вздор! Вы старше меня на сто лет. Вы старый-престарый Неулыба, вот вы кто; выйди я за вас замуж, я сделала бы вас несчастным, и это было бы моим единственным утешением. Ведь того, что у вас останется после уплаты домохозяйке и лакею, кошке на молоко и то не хватило бы. Прикажете мне жить в меблированных комнатах и жарить баранину на вертеле, покуда ваша честь нянчит младенца? Пустое, сэр, и пора бы вам выбросить все это из головы. Вы столько пробыли на войне, а вернулись еще скучнее и унылее прежнего. Вы и маменька — вот отличная пара. Вы жили бы душа в душу, точно Дарби и Джоэн, и коротали бы за крибиджем остаток своих дней.
— Хорошо, что ты сама признаешься в суетности своих желаний, бедная моя Трикс, — сказала ее мать.
— Суетность, — ах вы, моя прелесть! Уж не думаете ли вы, что я малое дитя, которое можно запугать букою? Суетность, скажите пожалуйста; а велика ли беда, сударыня, хотеть, чтобы тебе было хорошо? Придет пора, вы умрете, милая моя старушка, или мне наскучит дома, и я сбегу от вас — и куда же мне тогда податься? В няньки к невестке-папистке, пичкать лекарствами ее детишек, сечь их и за непослушание укладывать в постель? Или стать домоправительницей в Каслвуде, а потом выйти замуж за Тома Тэшера? Merci! Довольно я была в загоне из-за Фрэнка. Ах, зачем я не мужчина! Я в десять раз умнее его, и если б только я носила — нет, нет, можете не пугаться, миледи, — если б я носила парик и шпагу вместо этих фижм и мантилий, на которые меня обрекла природа (хотя и это не так уж плохо, — кстати, кузен Эсмонд, завтра же отправитесь в ряды и подберете мне к этой ленте в точности такую же, слышите, сэр?), уж я сумела бы прославить наше имя. Да и Неулыба сумел бы, будь он главою нашего рода. Милорд Неулыба не ударил бы лицом в грязь. Да, да, у вас приятные манеры, и из вас вышел бы отличный, почтеннейший, скучнейший оратор. И тут она принялась подражать Эсмондовой манере держаться и говорить, да так уморительно, что леди Каслвуд покатилась со смеху и даже сам полковник не мог не признать некоторого сходства в этой причудливой и злой карикатуре.
