Андрей разозлился:
– А просто сказать нельзя? Вот чтоб не выеживаться, загадки не загадывать! Я от них вчера чуть не помер!
– Я – в курсе, – замогильным голосом ответил посетитель. Умеет он успокоить нервных. – Сумей ты разгадать тот ребус до нашего с Ириной прихода, мне бы сегодня было столько работы, что не болтал бы я с тобой, мальчишка.
– Конец света, что ли?
– Ты на досуге историю про Лазаря прочитай, там ключевая фраза есть. Про пропасть. Все, хватит, не отвлекай. – Перо хрустнуло в мертвых пальцах. – В летописи не должно быть незаполненных строк.
Дописав, он встал и взялся за пластиковую подставку для капельницы, что стояла у кровати. Та от прикосновения почернела и превратилась в косу, а затем уменьшилась до трости. Пальцем Смерть загладил инвентарный номер, дольше всего державшийся на древке. В память о маме-капельнице. Затем он легко повертел трость в пальцах на манер артистов варьете, опустил на глаза очки и не спеша вышел в дверь. Любит он попижонить все-таки. А Каменев вспомнил…
…какофония звуков и боль в горле. Все плывет перед глазами. «Ты не зря пришел. Он твой, – хрипит краснорукий, – забирай, раз уж ты здесь!»
Красный плащ, холодный и мокрый. Блеск черной стальной косы, свист рассекаемого воздуха. Как последний выдох умирающего. «Не его!» – Девичий голос, и коса врезается в красную ткань. Хруст. Из-под красного вырывается что-то огромное, бело-золотое, и все пространство идет волнами, как от мощного взрыва. Каменев лежит ничком, уткнувшись в сырую ночную траву…
Андрея отпустили после врачебной планерки. Он долго ждал выписных документов, присев на корточки у двери ординаторской. Ему захотелось научиться курить. Выпускать серо-синий дым с конца огненной палочки.
Серые в своей белизне коридоры больницы. По этим коридорам двигались белые фигуры: не то ангелы, не то медсестры. Андрей почему-то оробел. Чистота представлялась ему теперь иначе, не как белая форменная шапочка медсестры. Он вдруг осознал, что чистота и стерильность – разные вещи. Стерильность безжизненна. Она подавляет. Это именно то, что он, Андрюха Каменев, чувствовал после сегодняшней ночи.
И тем не менее парень нашел в себе силы робко спросить, где выход. Дежурный ангел у стойки оторвался от записей в книге жизни, смерти и учета медикаментов и сообщил, что «идти следует прямо-направо-по-коридору-главный выход перекрыт – ремонт, боковой слева от главного». Запись в учетной книге возобновилась.
– И дождь на улице, – сообщил худой мужчина в белом с резной тростью в руках.
– Регистратор у стойки, наверное, в чине архангела? – уточнил беззвучно у него Андрей. Но вслух говорить он не стал. «Ангел за стойкой» шутки бы не оценил.
– Просто медсестричка, – улыбнулся безносый. – Привыкнешь со временем. Наверное. А расскажи мне, как это промокнуть? Что при этом чувствуешь?
Идя по коридору рядом с невидимой Смертью, Каменев вдруг – а может быть, уже по привычке (слишком много «вдруг» появилось в его жизни со вчерашней ночи) – осознал, что от двери своей палаты номер 38 до стойки регистратуры ровно тридцать восемь шагов. «А это значит, что все в мире не случайно. Что все имеет какую-то связь и значение. Или как сказала бы бабка Лида, если бы была поэтом – символично», – подмигнул ему Бледный призрак. Три встречи, полночи в больнице – и Андрей Каменев уже был полностью согласен со своей одноглазой соседкой по общежитию.
– Еще увидимся, – кивнул ему Андрей. Он открыл в себе склонность к иронии. Собеседник кивнул, рассыпался каплями воды с небес и не оставил даже запаха.
Дождь вымочил парня в момент: обнял, вымыл и поспешил рассказать на своем языке, как боялся, что все закончится концом света и насколько соскучился. Каменев с наслаждением слушал его рассказ и радовался каплям на коже. Жить-то как хорошо! Правда, Андрей? Как это здорово, дождь!
ПУТЬ НАЧАЛСЯ, КОГДА…
…стоял чудесный летний вечер. Он был оранжевым. Зрелым. Опытным. Полным покоя и достоинства. Лето перевалило за середину. Позади остались и сумасшедшая, яркая молодая зелень июня, и полуденная трепещущая жара июля. Запыленные кроны августа уже кое-где подернулись проседью желтых прядей. Близился сентябрь. Но аромат лугов и летних приключений еще не выветрились из легких и мозгов всех, кто пережил это лето.
Янтарное солнце нагрело сосны и успокаивающий аромат хвои был щедро разлит в воздухе. К смолистому духу примешивался легкий оттенок дыма и жареной рыбы.
Пашка воображал себя индейцем, ориентирующимся по запаху. Он и на самом деле мог бы пройти по этому пути с закрытыми глазами. Не меньше сотни раз за это лето приходилось ему обходить эти кусты орешника, перебираться через поваленное дерево, перепрыгивать засыпанный позапрошлогодней хвоей овражек. Он знал все шорохи, запахи и звуки на этом участке леса. Сейчас он хотел скорее ощутить на своем лице прохладу лесного ручья и услышать его журчание. Запах жаренной на углях рыбы мальчик уже давно чувствовал. Заблудиться было невозможно.
Мальчик до мельчайших подробностей знал не только свой лесной маршрут, но и ту картинку, которая откроется в конце. На берегу неширокой лесной речки, на рыжем ковре из опавших сосновых игл, таком плотном, что из-под ничего не растет, отершись спиной о светло-коричневый, разлохмаченный, словно оклеенный кусочками оранжевой папиросной бумаги ствол сосны, сидит старший брат Андрей Каменев. Теплые, но короткие лучи заходящего солнца золотят его волосы и кожу. Если сощурить глаза и смотреть сквозь ресницы, то он может показаться индейцем, только с коротко стриженными волосами. На футболку налипли кусочки сосновой коры. Мама снова будет недовольна, обнаружив их во время стирки, поворчит, но самому Андрею ничего не скажет, выговорит младшему Павлухе, словно это он все испачкал. Братья уже давно придумали, как бороться с подобной грозой: у них были две одинаковые бесформенные футболки, и маме всегда доставалась та, что почище. Свою одежду с кусочками смолы Андрей стирал сам – младшему нужно было только иногда напоминать брату, что смолы стало слишком уж много.
Мальчику давно бы надоело ходить каждый день на закате к ручью, если бы не то выражение счастья и покоя, которыми светилось лицо брата да жареные караси или уха из рыбной мелочи. Андрей тихо улыбался, глядя на переплетенные кроны сосен на другом берегу ручья. И казалось, что для него время останавливало свой бег.
Однажды Паша даже спросил брата, что он там видит.
– Сосны, небо, облака, – ответил Андрей.
– Почему тогда ты все время туда смотришь? Это же просто сосны и просто небо. Там беличье дупло?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
