рассказывал о нем в своих неопубликованных воспоминаниях так: «Эйтингон был человеком с блестящим философским образованием, необыкновенно сдержанный, хорошо организованный. Он делал из Фрейда идола… Этот человек не написал в своей жизни ни одной клинической статьи, вообще ничего, кроме общих речей. Он организовывал. Это означало, что появлялось его имя, а дело делали другие. Но не поймите меня неправильно. Он был человеком редкой целостности». Некоторая двойственность или, может быть, недоговоренность свойственна едва ли не всем воспоминаниям об Эйтингоне. Впрочем, такие аналитики, как Ференчи и Бинсвангер, высоко ценили Эйтингона. Лев Шестов, крупнейший философ русской эмиграции и человек безупречной порядочности, тоже относился к Эйтингону с уважением (см. гл. II).
Фрейд питал к Эйтингону неограниченное доверие, которое лишь усиливалось с годами. В 1920 году Эйтингон стал членом комитета, секретной группы из шести самых близких учеников Фрейда, которая имела решающее влияние на политику Международной психоаналитической ассоциации. Эйтингон проявлял выдающиеся организаторские способности. Один из самых близких учеников Фрейда и его доверенное лицо, он возглавлял разнообразные начинания аналитиков. Его заслугой считается открытие в 1920 году Берлинского психоаналитического института с поликлиникой, в котором впервые был организован систематический прием пациентов и отработаны процедуры психоаналитического тренинга. Берлинский институт, вне всяких сомнений, был образцом для Государственного психоаналитического института в Москве. В 1926 году Эйтингон избирается президентом Международной психоаналитической ассоциации, и эти свои обязанности он успешно выполнял в течение многих лет.
Эйтингон практически никогда не пропускал дни рождения Фрейда, а тот, все более недоступный, был всегда открыт для Эйтингона. Например, в 1929 году на дне рождения у больного Фрейда были только Лу Андреас-Саломе и Эйтингон. В научном или литературном плане он, в противоположность своему профессиональному окружению, был непродуктивен. Зато он был богат, и это его редкое достоинство неизменно упоминается всеми, кто писал о нем. Джонс, к примеру, говорит о нем как о единственном во всем мире психоаналитике, который имел в те годы частный капитал. Известно, что он финансировал из своих средств создание психоаналитического издательства в Вене, выпускавшего труды Фрейда, журналы ассоциации и пр.; образование Берлинского института, директором которого он был; создание знаменитого скульптурного портрета Фрейда и многое другое. Эйтингон же был ответственен и за небольшие суммы, которые периодически передавал от имени Фрейда Лу Андреас-Саломе, лишившейся своих средств по вине большевиков, но умудрявшейся помогать вплоть до 1930-х годов своей семье, оставшейся в России. Наконец, в трудные послевоенные времена он часто одалживал деньги самому Фрейду, чем даже вызывал недовольство в семье последнего.
Сам же Фрейд высоко ценил такого рода помощь. О характере их отношений может дать представление его письмо, адресованное Эйтингону в ознаменование 15-летнего юбилея их знакомства (в 1922 г.): «В течение многих лет я видел Ваши попытки стать ближе ко мне, но держал Вас на расстоянии. Лишь после того, как Вы выразили в столь трогательных терминах свое желание принадлежать к моей семье – в самом узком смысле, – я позволил себе вернуться к доверчивости своих молодых лет, принял Вас и позволил Вам предоставлять мне самые разнообразные услуги, возлагать на Вас самые разнообразные задачи… Я предполагаю, что наши отношения, которые развились от дружеских до отношений отца и сына, продлятся до конца моих дней». Еще через 10 лет Фрейд поздравляет Эйтингона с пятидесятилетним юбилеем, написав ему: «…я редко говорил это Вам, но я никогда не забываю, что Вы сделали для нас за эти годы». Официальное же поздравление Международной психоаналитической ассоциации ее «любимому Президенту» было написано Ференчи. В нем отмечаются «высокие заслуги» Эйтингона, его «необозримая и плодотворная деятельность», «неизменная любезность и готовность помочь».
Историки, отмечая выдающиеся заслуги Эйтингона в развитии международного психоаналитического движения, рассказывают о его чрезвычайной предприимчивости и энергии организатора, способности извлекать пользу для своего дела из любых обстоятельств. Элизабет Рудинеско, исследование которой вышло в свет до того, как появились компрометирующие Эйтингона материалы, говорит о нем как о герое диаспоры, скитальце, вечно находящемся в поиске своего отечества и своей идентичности, и даже как о Пере Гюнте XX века. «В Цюрихе он был венец, в Вене берлинец, а в Берлине мечтал о Иерусалиме. Везде он был русским… а сверх того он был евреем».
Считалось, что состояние Эйтингона досталось ему по наследству. С другой стороны, Джонс рассказывает, что семейный бизнес, с которого Эйтингон получал свой доход, велся в Америке. Кризис 1929 года поставил Эйтингона в затруднительное положение, и ему пришлось собирать у коллег деньги на содержание Берлинского института, а годом позже – и психоаналитического издательства. Сразу после прихода Гитлера к власти Эйтингон приехал в Вену, чтобы обсудить ситуацию с Фрейдом. Нацисты потребовали смещения евреев с руководящих постов в научных институтах и обществах. Фрейд призывал Эйтингона к стойкости: «Так же, как и Вы, я оставлю свое место только в последний момент, а вероятно, даже и тогда не оставлю». Тем не менее обоим посчастливилось уехать, правда, по-разному. Фрейд сделал это на пять лет позже Эйтингона (см. гл. IX), который подал в отставку со своих постов в Берлине еще в августе 1933 года.
Ставший тогда председателем Германского общества психотерапии Матиас Генрих Геринг, кузен рейхсфюрера, произвел чистку психоаналитиков по национальному признаку. По поводу строительства новой арийской психологии с Герингом сотрудничал Юнг. Правда, он был далеко, в Швейцарии, и его вклад имел скорее теоретический характер. Но только в 1940 году он подал в отставку со своего поста редактора нацистского психотерапевтического журнала.
Эйтингон уехал в Палестину, где организовал местное отделение Международной психоаналитической ассоциации (признанное последней уже в 1934 г.) и Психоаналитический институт в Иерусалиме[21].
Советская пушнина – международному психоанализу
Макс Эйтингон (советские и израильские источники еще называют его Марком) был совладельцем предприятия, которое занималось торговлей поступавшими из Советской России мехами. Это и был источник его состояния, а также главный источник финансирования начинаний берлинских аналитиков. В неопубликованных воспоминаниях Шандора Радо находим:
«Эйтингон платил каждую копейку, которая тратилась (Берлинским психоаналитическим) институтом… Его личный доход шел не от медицинской практики, которой он не имел. Доход шел от мехового предприятия, которым они владели в пяти странах. Эйтингоны были одними из самых крупных торговцев мехами. Они имели заведение в России, другое в Польше, еще одно в Польше, два в Германии, одно здесь (в США). Старик умер, и сводный брат Макса Эйтингона управлял всем предприятием. Потом наступила Депрессия (1929 г.), и в это время их предприятие стало прогорать и в конце концов лопнуло. Но какое-то время даже при
