— Сам виноват, батя, не так воспитал, теперь в бухгалтерах не удержишь. Хочу мир поглядеть, по разным краям побродить.
— Ну, давай, старайся. Учись. Не подведи…
У стола ходила двухлетняя сестра, в мать чернявая и глазастая, бойко лепетала и просилась на колени. Отец подхватил её на руки, пестал, играл, щекотал колючим подбородком, и такая радость светилась на его лице, что Семёна больно и горько кольнула ревность за братишку Витьку, лишённого этого тепла.
Мачеха улыбалась от печки, пекла блины. Бабка незаметно сунула в карман внука свою пенсию, на обзаведение и дорожку. Семён увидел это, но она заговорщически подмигнула и стёрла улыбку на ввалившихся губах сухой ладошкой.
— Хочу я тебе, Сёмка, сказочку на дорожку сказать,
— С удовольствием! — громко крикнул ей на ухо студент, бабка была глуха, застудилась в войну, доставая в Медведице ракушки на еду.
— Сказку тебе много раз сказывала об Иване-царевиче, Сером Волке и Жар-птице, ты иё, поди, назубок заучил. Сказывать уж не стану, а вот, когда девку в жёны будешь выбирать, помни о Жар-птице, и коль ухватишь, крепко держи, никому не доверяй, не отдавай.
Девки ноне пошли с ленцой, приглядись поперва, как она дело делает, добра ли к живности, это верная примета, коль добра — любить будет. Найди работящую да тихую. Обласкай, приодень, любовь, ласку свою дай ей почуять — вырастет царевна красы писаной, горя не будешь ведать. Вот и весь мой сказ…
— Да я ещё не собираюсь жениться, что ты меня сватаешь? — прокричал ей на ухо Семён.
— Соберёшься, куда ты денешься, а я, могёт быть, помру вскорости, кто ж тебе накажет. Коль не доживу, приведи иё на могилку, пусть поглядит. Если кинется травку вокруг обрывать, подправлять бугорок, горе углядишь на иё лице — добрая баба, значит, не промахнулся.
Если нос будет воротить, — знать, не люб ты ей — гони прямо с кладбища взашей, жизню тебе всю испоганит. Вона соседская баба — подштанники мужику брезгует стирать, пелёнки стирает и духи в воду льёт, какая ж тут любовь — каторга для обоих.
Проводили Семёна учиться. Со второго курса у Ковалёва взыграло самолюбие, и стал отличником. Повышенная стипендия, староста группы, гантели, велосекция, изостудия — всюду поспевал.
Незаметно летело время. Принципиальность в большом и малом, всё же, успел привить ему отец. Сокурсник украл у друзей деньги — никому дела нет. Ковалёв сам нашёл вора и набил ему морду.
Пострадали оба. Вора исключили из техникума, а Семёну дали выговор за драку и лишили стипендии. Пришлось зарабатывать на пропитание, разгружая вагоны на станции.
В армии лейтенант, в наказание за разные проступки, заставлял солдат конспектировать целые тома. Младший сержант Ковалёв прорвался к генералу с протестом, — дескать, в наказание конспектировать — самодурство. Лейтенант получил нагоняй, а Семёна загнал на кухню в постоянные наряды, чтобы не распускал язык.
Ох эти правдолюбцы! Чего они лезут не в своё дело. Спокойно жить ведь так просто и сладко. У друга жена загуляла — пристыдил блудницу, забыл, что муж и жена — одна сатана. Дружба врозь.
Пьяный любовник драться лезет, наивный муж нос воротит за наветы на свою половину.
Как жить? Праведником — невозможно. Плюнуть, что ли, на всё да сварить щербу из чужих карасей?
Часто задумывался Ковалёв: "Почему отец был таким?" Всю жизнь ходил в драной телогрейке и сапогах, пропитанных дёгтем, чтобы не отмокали в уличной грязи. А ведь, сидел на золотой жиле, по нынешним временам цены нет этому месту.
С двухсот колхозных пчелосемей смело мог отвезти на рынок десяток молочных фляг мёда, выдав за свои. Имел же пять ульев, кто бы прознал, пойди докажи, откуда накачал! Ведь мог? Мог! А не брал.
Выстроил себе хоромы бригадир колхоза. Лес, кирпич, оцинкованное железо — машинами сваливалось у стройки. Отец тяжело вздыхал да спешил прикурить папироску, стыдясь глянуть в ту сторону.
А на партсобрании поставил вопрос: "Откуда это всё?" И не отступился, пока все стройматериалы не вернули на колхозный склад. Не от зависти, не от злости — от своей нравственности.
Краснощёкий бригадир долго помнил это. Надо пчёл вывозить с поля в омшаник — нет машин. Нужны многокорпусные ульи — поважнее заботы есть. Бригадир «забыл» предупредить лётчиков, и самолёт опылил пасеку — подохли пчелы. Врагом для хапуги сделался Иван.
Семён ехал по Новочеркасску от друга на последнем трамвае. Пустой вагон бросало на стыках, а он пялился на сидящую рядом девушку. Русоволосая, стройная, красивая, она казалась недоступным божеством студенту-геологу.
Отводила глаза от нахала, разглядывающего её в упор. И вдруг он неожиданно для себя заговорил:
— Кто вы, очаровательная незнакомка? Почему спят поэты, когда в городе бродят такие девушки? — плёл он всякий вздор, пытаясь вызвать её на разговор.
А, когда трамвай замер на её остановке, категорично сказал, что будет завтра ожидать её здесь вечером. Девушка неопределённо хмыкнула и выбежала, а он набрался храбрости крикнуть ей вслед:
— В восемь вечера!
Друг растолкал его утром и убежал в умывальник, а Семён сразу же вспомнил, что назначил свидание, а вот, на какой остановке девушка вышла, из памяти вылетело.
После занятий Семён поспешил в общежитие. Парня, который с ним жил в комнате, родители баловали переводами и хорошими вещами. В шкафу висел его белоснежный костюм из импортной шерсти.
В расклешённые штанины вставлены бархатные клинья, навешаны цепочки, — всё по последнему крику моды. Не задумываясь, Семён оделся, с сожалением посмотрел на свои разбитые и потёртые туфли.
Задолго до назначенного срока метался на трамваях, пять остановок в город и обратно, с замиранием сердца вглядываясь в девушек. Смутно помнилось сердитое лицо и нахмуренные брови.
В половине девятого, отчаявшись найти незнакомку, сошел на какойто остановке. Присел на лавочку и затужил. Издевался над собой и своим павлиньим нарядом. Пустые надежды…
Встал, собираясь уходить, когда остановился трамвай и выпорхнула из него девчонка. Он даже не обратил на неё внимания, мало ли людей вокруг. Она подошла и улыбнулась.
— Вы Семён?
— Да… А, что?
— Как что? Сами же пригласили встретиться?
У бедного студента отнялся язык. Куда там киноактрисам до того совершенства, что стояло перед ним. С редкими веснушками по скуластому лицу, с восточным разрезом больших глаз, она мягко улыбалась, чуть обнажив ровные, влажные зубы, теребила в руках сумочку.
Показался он сам себе перед ней таким недотёпой и увальнем, что даже покраснел. Вспомнил о нечищеных ботинках и совсем растерялся.
