Читаем без скачивания Если останемся живы... - Андрей Быстров

— Эта мысль не давала мне покоя. Сначала я вынашивал планы каким-то образом воздействовать на любой военный спутник, перевести его на низкую орбиту и по баллистической кривой спустить в определенный район на Земле, где его разберут по винтикам мои люди. Но элементарный расчет показывал, что бериллиевые оболочки не выдержат удара при падении. Я мог вызвать экологическую катастрофу, только и всего. Это совершенно не отвечало моим целям.

А если спутник снимет с орбиты космический корабль, наш или американский? Тогда он доставит его в целости. Но захват космического корабля реален лишь в случае присутствия в экипаже моего агента. Таким человеком стал Ратников. Это была настоящая удача. Теперь оставалось подогнать время предполагаемого падения спутника (мы уже окончательно выбрали «Элиминейтор-П») ко времени готовности к старту экипажа с участием Ратникова. Ратников был дублером, но по моему приказу Бертенев вывел из строя основного претендента.

Как вы знаете, сценарий сработал. Кажется, вы первым предложили использовать «Шаттл», Леонид Савельевич? Или наша славная ФСБ? Ну, не вы, так кто-нибудь другой пришел бы к тому же, потому что это был единственный безопасный вариант.

Но, конечно, такая небывалая в истории операция не столь проста. Прежде всего следовало нейтрализовать спецслужбы, в первую очередь ЦРУ.

Я готовил много лет сеть эмиссаров по всему миру — в основном она состояла из бывших граждан России, но были в ней и сотрудники русского посольства в США, и граждане других стран, в зависимости от конкретной необходимости. Все это вы найдете в записной книжке… Я составил план ликвидации восьми наиболее опасных сотрудников ЦРУ, а также близких к ЦРУ людей наподобие Корина. Мой замысел имел несколько целей. Первая — парализовать ЦРУ психологически, продемонстрировать наше могущество и неуязвимость. Вторая — избавиться от потенциальной угрозы со стороны этих людей как самых профессиональных, инициативных и проницательных. Третья — рассредоточить оперативные силы ЦРУ и других спецслужб по миру, заставить их заниматься этими убийствами и тем ослабить направленный на нас удар. И еще одна цель, наиболее дальновидно рассчитанная — как мне казалось тогда. С самого начала я понимал, что американцы рано или поздно доберутся до источника моей информации — Берринджера. Это и было решающим звеном программы дезинформации. Берринджер изначально предназначался на роль ягненка для заклания. Иной связи со мной, чем линия Гольданский — Бертенев, он не имел.

Гольданский умер, цепь оборвалась. Я рассчитывал на то, что в ЦРУ его будут разрабатывать как предполагаемого главу сети и неизбежно потеряют массу времени, а то и совсем заблудятся.

— Вы недооценили нас, — заметил Корин. И с удивлением вдруг поймал себя на том, что впервые непроизвольно отождествил свою персону с ЦРУ.

— Да, недооценил, — согласился генерал. — Но это не единственная моя ошибка. Вторую я допустил, когда санкционировал похищение Шалимова.

Все выглядело таким простым и ясным! После нейропрограммирования в клинике Шалимов должен был увести вас на ложный путь, а затем покончить с собой. Это была импровизация, и она виделась мне блестящим ходом.

Рубинов умолк, уставившись безразличным взглядом в потолок.

— Вам плохо? — встревожено спросил Ласкеров.

— Что? — очнулся генерал. — А, нет… Я просто задумался. Можете задавать вопросы, господа. Но помните, все персоналии — в книжке, и не тратьте на них время, оно драгоценно.

— Я не понимаю одного, — сказал Корин. — Зачем? Зачем вы создали уникальную организацию, совершили невиданное и неслыханное, практически глобальное преступление? Зачем вам десять миллиардов долларов? Вы что, хотели стать экономическим диктатором мира?

Генерал обратил на Корина бесконечно усталый взгляд.

— Нет, Сергей Николаевич. Во-первых, не десять миллиардов, а меньше. Один миллиард должен был пойти на вознаграждение непосредственных исполнителей, назначение второго — оплата услуг по переводу золота и бриллиантов в деньги. Эта сложнейшая финансовая операция заняла бы несколько лет. Я действительно намеревался захватить контроль над ведущими банками мира, но не для того, чтобы установить подобие личной диктатуры. Подрыв основ западной экономики — вот что было моей задачей.

— Но для чего?

— Мне трудно объяснить это вам, Сергей Николаевич. Вы служите ЦРУ, а я служу… служил России. И мое сердце обливается кровью, когда я вижу, во что превратилась моя великая некогда страна.

Мои восемь миллиардов, вырванные из пасти алчного Запада, могли бы лечь в основу могучей финансовой империи, вырасти в сто, двести раз, воплотиться в заводах, шахтах, банках, новых городах, ультрасовременных технологиях, миллионах рабочих мест — и все это управлялось бы отсюда, из России. Из руин хиреющей экономики Запада встал бы новый российский колосс. Вот о чем я мечтал, мистер Корин (Рубинов презрительно подчеркнул слово «мистер»). Вы великолепно справились с вашим заданием, вы можете гордиться собой, но вы уже не русский человек и вряд ли поверите мне.

— Ну почему же… Я верю вам, — тихо произнес Корин.

Он мог бы многое возразить генералу. Он мог бы сказать, что мир стал невероятно тесным на пороге двадцать первого века, и нет уж отдельно ни Америки, ни России — они выживут вместе или вместе погибнут. Он мог бы сказать, что не доллары ЦРУ побудили его встать на пути террористов. Он мог бы сказать, что люди достойны в первую очередь жизни — не в масштабе тех или иных стран и наций, не в роскоши и не у власти, а просто жизни.

Он мог бы рассказать о Каннингхэме, об Эпилгейте, об ужасной ночи в Париже у постели истекающей кровью Саманты. Но был ли смысл говорить все это умирающему человеку? Вместо этого он сказал:

— Вы заблуждались в главном, генерал. Вам никогда не удалось бы создать новую российскую империю, о которой вы грезили наяву. Вам просто не позволили бы.

— Кто? — пренебрежительно проронил Рубинов. — Уж не вы ли?

Корин покачал головой.

— Нет, не я. Не позволили бы те самые законы, которые вы установили для себя и которым следовали. Вы прибегли к помощи преступников, и в дальнейшем намеревались использовать их. Прибавьте сюда и то, что американские спецслужбы не успокоились бы ни на минуту. Ваше золото, генерал, стало бы поводом к нескончаемой кровавой войне. Оно не досталось бы ни вам, ни другим, потому что в такой войне победителей не бывает Бессмысленная гибель еще сотен людей — вот и все, чего вы могли бы добиться, удайся ваш план.

Рубинов встал, подошел к окну, заговорил, не оборачиваясь.

— Вот вы и ответили на незаданный вопрос, которого я ждал и не дождался. Почему я отдал вам записную книжку? Ведь координаты базы известны только мне и тем людям, что находятся вне вашей досягаемости. Я мог передать Ратникову команду по радио уходить с уже имеющимися двумя миллиардами и плутонием и продолжать мое дело без меня. Профессор Филлингем со временем мог бы смонтировать и настоящие бомбы… Я не сделал этого. Почему — ответили вы, Корин. А сейчас прошу, оставьте меня одного.

Столько страдания и отчаяния сжалось в комок в этой короткой фразе, что трое переглянулись, поднялись и без единого слова направились к выходу. Рубинов распахнул окно шире.

Он видел, как они садятся в машину и уезжают Из сейфа он достал пистолет, положил его на ломберный столик перед собой, тяжело опустился в кресло. Рубинов сидел неподвижно час, другой. В кабинете надрывались телефоны, он не слышал их.

Лунный блик отсвечивал на вороненой стали пистолета, и этот свет входил в глаза одинокого человека, проникал в его мозг, заполнял его от края до края. Рубинов не видел ничего, кроме этого благодатного серебристого света, а когда он приставил пистолет к виску и спустил курок, света стало еще больше, он словно выплеснулся за стены комнаты и прохладной волной затопил спящий мир, и это называлось — милосердие.

12

Шалимов не сразу заметил Коллинза, устроившегося в уголке рекреационного холла клиники «Черити Кросс», принадлежавшей профессору Конти Первое время, когда жизнь Саманты балансировала на грани небытия, Андрей дневал и ночевал у дверей палаты — в саму палату врачи пускали его редко и неохотно. Но все же он чувствовал, что его присутствие, прикосновение его рук, его дыхание на лице девушки, пусть и не осознаваемое ею, помогли вытянуть ее из безвозвратной пропасти не меньше, чем колдовство искусных хирургов.

Сейчас жизнь Саманты Ларрены была вне опасности. Она уже ненадолго приходила в себя, открывала глаза и могла произнести несколько связных фраз. Шалимов спешил к ней из цветочного магазина, прижимая к груди скромный букет алых роз. Он завалил бы ее палату цветами, но выданные неразговорчивыми агентами ЦРУ карманные деньги не позволяли роскошествовать.