Люблю играть словами. Эмоциями. Душами.
Ну что, золотая моя, мы заговорим первыми или будем разглядывать Меня, как букашку? Это ее тщательно культивируемое презрение ко мне — как панцирь, в который она прячется. Ничто и никто не может поколебать ее устоев, мыслей, представлений о мире… Разве что я, да и то, только в те моменты, когда эти изменения не разорвут ее пополам. Все-таки слишком я ее жалею — другой бы на моем месте… Например, она до сих пор верит, что впервые меня увидела четыре года назад, в столице.
Хилли, Хилли… Что принесла? Что с таким стуком поставила на стол? А, вино и… что там у нас? Мясо. Мясцо.
Я пытался стать вегетарианцем, давно. Не вышло. Поглощать плоть живых когда-то существ — в этом что-то есть. В отличие от других стариков, мне повезло — все мои зубы при мне. В жесткости мяса — вызов, и — ах, как жаль, что я не сам охочусь на них, тех, которых подают к моему столу. Чуточку жизни другого существа, приправленного усилиями учеников — неплохое сочетание вкусов.
Она ждет, что я заговорю с ней, спрошу, чем вызвано такое настроение. Ох, девочка, твои настроения меняются так часто, что луна по сравнению с тобой — сама незыблемость. Ладно, я спрошу.
— Как твои опыты?
— Ты гадкий и злобный старик. И эти твои дурацкие листочки, ты все что-то пишешь, пишешь…
Все еще обижается на меня, хотя давно должна была понять… эх.
Я решил давить на жалость и симпатию. На них же легче всего давить, правда?
— Ах, своими злыми словами ты меня ранишь — в самое сердце…
Правильно, все-все, и себя в том числе — крупным помолом на мельницу обучения. Глядишь, когда-нибудь будет хлеб. И она скажет мне спасибо. Хотя — пусть это случится нескоро, потому что слова благодарности от учеников означают конец обучения.
— Деточка, это все для тебя. Воспоминания, перенесенные на бумагу. Я пишу для тебя, чтобы ты потом прочла и хоть чуть-чуть поняла меня, старого.
Эти слова — червячки на крючке, для маленькой рыбки, Хилли. Рано или поздно она заглотит наживку, и сделает то, к чему я ее подталкиваю вот уже несколько месяцев. Пора ей узнать, что она и кто.
А то плюется на меня, старого и уважаемого человека, ха!
Похоже, она успокоилась, перестала метать в меня свои пронзительно-злые взгляды. Хотя мне-то что: я и не такое видал. Черноокими вспышками презрения меня не пробьешь, тут нужен таран.
— Что же, рад за тебя… Не дрожи ресницами, сядь и расскажи. Что сделала, что получилось, а что нет. Все-все расскажи, а добрый дядюшка Джок послушает и посоветует что-нибудь.
— Собирала травы. Все, как ты учил… — пауза, потраченная на бесплодные попытки забыть мои слова, сказанные вчера. Или позавчера… А, может, и на той неделе, я ведь постоянно издеваюсь над ней. — Два зелья получилось, одно — нет.
— Корень мандрагоры добавляла?
Для несведущих… Это — шутка. Нет такого корня, и растения такого нет, это миф для непосвященных. Мы специально пишем в книгах такие ингредиенты, как рог единорога, корень мандрагоры и чешуя дракона — для того, чтобы всякие дилетанты не совались куда не надо. В этих названиях мы зашифровываем настоящие травы и коренья.
Она слабо улыбнулась. Выдавила:
— Его найти трудно.
— Учиться всегда трудно, — благожелательнее, с ней, нежнее, — ты скажи спасибо, что я вас с Рэдом лицедейству не учу — вот где настоящая трудность.
Ах, не получилось мягко. Как всегда — на языке одни колючки.
Я вскочил и проделал несколько смешных па, дергая конечностями, как марионетка на нитке, угловато и нескладно. Затем поднес указательные пальцы ко рту и растянул 'улыбку' до ушей.
— Не злись, моя радость, лучше раскрой-ка свои глазки, приготовь ушки… а заодно перо и чернильницу, и бумагу. Я буду диктовать следующее задание.
Меня два. Один произносит въевшиеся в мозг слова, бубня, как сумасшедший колдун (кем, в общем-то, частично и является), а другой уходит в воспоминания.
Нет, меня даже больше, чем два. Король — р-р-раз, Актер — два, Маг — три.
И все эти три личности иногда готовы удушить друг друга, а иногда воют на луну, вспоминая дни, когда все они были вместе.
Я непростительно долго молчал. Об этом говорили ее злые глаза. Интересно, сколько я шлялся по воспоминаниям — час, два? Судя по ее гримасе, никак не меньше. И еще одна деталь — я сидел в кресле, держа на коленях листочки, 'эти мои бумажки', как она говорит. Видимо, начав объяснять какие-то тонкости, вспомнил что-то важное, сел записывать… Я, когда начинаю лить мою медово-чернильную память на бумагу, становлюсь очень рассеян, и забываю обо всем вокруг.
Сквозит. Да… Я окинул грустным взглядом веранду.
— Я бы попросил тебя прикрыть дверь, мое сердечко, но их нет, в этом проклятом доме нет ни дверей, ни окон… На чем мы остановились?
— На самом начале, — ответила она, глаза ее метали молнии. 'Однако же она не решилась потревожить тебя', - напомнил я себе. Ждала…
— Тогда оттуда и продолжим… Листья, корни и цветки тебя не должны интересовать… О, а вот и Рэд…
Северянин, войдя, с шумом скинул огромный меховой плащ, потом подумал, поднял его и укрыл мои ноги.
— Вы начали без меня, — он укоризненно набычился, поджимая губы.
— Начали — это сильно сказано, — едко прокомментировала Хилли, — я уже вообще стала сомневаться, что он сегодня скажет что-нибудь путное…
— Нельзя так, Хил, — Рэд схватил чайник и отправился на кухню, чтобы поставить на огонь, — мы же его ученики. А он наш учитель…
— Учитель, которому на нас плевать, — Хил прищурилась, — или не плевать? Вот ты спрашивал, любим ли мы тебя, а ты то нас любишь? Мы тебе хоть чем-то дороги?
Я размышлял, какое выражение надеть на лицо — беззаботно рассеянное или же серьезное. Но выбрал третий вариант, самый привычный. Глумливое.
— О, да, мои дорогие, люблю до одури. Люблю, как в сказках, беззаветно и преданно.
Рэд, похоже, сарказма не понял. Робко улыбнувшись, он скрылся за стенкой.
А Хил, маленькая провокаторша, все не успокаивалась.
— А кого больше?
Я сделал вид, что раздумываю. Хотя я и так знал. Оба — мои. Оба — плод моих трудов, кровавого пота и слез… Одинаково.
Нет, не обманывай себя. Признай… что эта хрустальноголосая и порывистая девушка тебе ближе и дороже. Она поносит меня последними словами, не ставит ни во что мои попытки сделать из нее хотя бы сносного мага, огрызается и дерзит, но все равно — я отдал бы за нее свою правую руку. Скажи это. Скажи. Рэд поймет, добрый, толстокожий Рэд, он же поймет, что, после сегодняшних обидных слов, ей необходимо услышать что-то подобное… Я верю, что он поймет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
