Читаем без скачивания Третий Рим - Николай Ходаковский

Москвичи мало-помалу знакомились с личностью нового царя. Характер и поведение царя Дмитрия производили различное впечатление — перед москвичами, по воззрениям того времени, был человек образованный, но невоспитанный, или воспитанный, да не по московскому складу. Он не умел держать себя сообразно своему царскому сану, не признавал необходимости того этикета, «чина», какой окружал московских царей; любил молодечествовать, не спал после обеда, а вместо этого запросто бродил по Москве. Не умел он держать себя и по православному обычаю, не посещал храмов, любил одеваться по-польски, по-польски же одевал свою стражу, водился с поляками и очень их жаловал; от него пахло ненавистным Москве латинством и Польшей.

Но и с польской точки зрения это был невоспитанный человек. Он был необразован, плохо владел польским языком, еще плоше — латинским, писал «in perator» вместо «imperator». Такую особу, какой была Марина Мнишек, личными достоинствами он, конечно, прельстить не мог.

Он был очень некрасив: разной длины руки, большая бородавка на лице, некрасивый большой нос, волосы торчком, несимпатичное выражение лица, лишенная талии неизящная фигура — вот какова была его внешность. Брошенный судьбой в Польшу, умный и переимчивый, без тени расчета в своих поступках, он понахватался в Польше внешней «цивилизации», кое-чему научился и, попав на престол, проявил на нем любовь и к Польше, и к науке, и к широким политическим замыслам вместе со вкусами степного гуляки.

В своей сумасбродной, лишенной всяческих традиций голове он питал утопические планы завоевания Турции, готовился к этому завоеванию и искал союзников в Европе. Но в этой странной натуре заметен был некоторый ум. Этот ум проявлялся и во внутренних делах, и во внешней политике. Следя за ходом дел в Боярской думе, самозванец, по преданию, удивлял бояр замечательной остротой смысла и соображения.

Он легко решал те дела, о которых долго думали и долго спорили бояре. В дипломатических сношениях он проявлял много политического такта. Чрезвычайно многим обязанный Римскому Папе и королю Сигизмунду, он был с ними, по-видимому, в очень хороших отношениях, уверял их в неизменных чувствах преданности, но вовсе не спешил подчинить Русскую церковь папству, а русскую политику — влиянию польской дипломатии. Будучи в Польше, он принял католичество и надавал много самых широких обещаний королю и Папе, но в Москве забыл и католичество, и свои обязательства, а когда ему о них напоминали, отвечал на это предложением союза против турок: он мечтал об изгнании их из Европы.

Но для его увлекающейся натуры гораздо важнее всего было его влечение к Марине; оно отражалось даже на его дипломатических делах. Марину он ждал в Москву с полным нетерпением.

В ноябре 1605 г. был совершен в Кракове обряд их обручения, причем место жениха занимал царский посол Власьев. (Этот Власьев во время обручения поразил и насмешил поляков своеобразием манер. Так, во время обручения, когда по обряду спросили, не давал ли Дмитрий кому-нибудь обещания, кроме Марины, он отвечал: «А мне как знать? О том мне ничего не наказано!») В Москву, однако, Марина приехала только 2 мая 1606 г., а 8-го происходила свадьба. Обряд был совершен по старому русскому обычаю, но русских неприятно поразило здесь присутствие на свадьбе поляков и несоблюдение некоторых, хотя и мелких, обрядностей.

Не нравилось народу и поведение польской свиты Мнишеков, наглое и высокомерное. Царь Дмитрий с его польскими симпатиями не производил уже прежнего обаяния на народ; хотя против него и не было общего определенного возбуждения, но народ был недоволен и им, и его приятелями-поляками; однако это неудовольствие пока не высказывалось открыто.

Лжедмитрий сослужил свою службу, к которой предназначался своими творцами, уже в момент своего воцарения, когда умер последний Годунов — Федор Борисович. С минуты его торжества в нем боярство уже не нуждалось. Он стал как бы орудием, отслужившим свою службу и никому более не нужным, даже лишней обузой, устранить которую было бы желательно, ибо, если ее устранить, путь к престолу будет свободен достойнейшим в царстве.

И устранить это препятствие бояре стараются, по-видимому, с первых же дней царствования самозванца. Как интриговали они против Бориса, так теперь открывают поход на Лжедмитрия. Во главе их стал Шуйский, как прежде, по мнению некоторых, стоял Богдан Вельский. Но на первый раз Шуйские слишком поторопились, чуть было не погибли и, как мы видели, были сосланы. Урок этот не прошел им даром; весной 1606 г. В. И. Шуйский вместе с Голицыным начал действовать гораздо осторожнее; они успели привлечь на свою сторону войска, стоящие около Москвы; в ночь с 16 на 17 мая отряд их был введен в Москву, а там у Шуйского было уже достаточно сочувствующих.

Однако заговорщики, зная, что далеко не все в Москве непримиримо настроены против самозванца, сочли нужным обмануть народ и бунт подняли якобы за царя, против поляков, его обижавших. Но дело скоро объяснилось. Царь был объявлен самозванцем и убит 17 мая утром. «Истинный царевич», которого еще так недавно трогательно встречали и спасению которого так радовались, сделался «расстригой», «еретиком» и «польским свистуном».

Такова традиционная точка зрения историков, выраженная словами Платонова.

В новой хронологии загадочная история с «Лжедмитрием» находит свое новое любопытное разрешение.

В 1584 г. на престол, как мы уже говорили, восходит Федор Иванович. Он считается сыном «Грозного». По гипотезе Фоменко и Носовского, это — сын предыдущего царя Симеона-Ивана, т. е. сын последнего царя из эпохи «Грозного». Историки считают Федора Ивановича бездетным.

По мнению авторов новой хронологии, это не так — у него был сын Борис Федорович, который ему наследовал. В позднейшей «романовской» версии истории его назвали по фамилии матери, т. е. — Годуновым. Царь Иван Иванович — сын Ивана, отстраненный от власти в 1572 г. (в результате гражданской войны), умер в 1581 г. в возрасте около 30 лет. У него был сын Дмитрий. В традиционной истории это — смерть Ивана Ивановича (сына Грозного в 1581 г.).

Таким образом, по мнению Фоменко и Носовского, возникло две династические ветви. Первая — потомки Ивана и Ивана Ивановича, воспитанные Романовыми. Вторая — потомки хана Симеона-Ивана. Эта ветвь старой Ордынской династии. Ее представители — царь Симеон-Иван, его сын царь Федор Иванович, а затем сын Федора — царь Борис Федорович (известный нам как «Годунов»).

Есть ли доказательства, что царь Борис Федорович — сын царя Федора Ивановича?

Вот некоторые свидетельства в пользу такой версии. В 1591 г., в правление царя Федора Ивановича, крымский хан Гази Гирей прислал в Москву на имя Бориса Федоровича («Годунова») письмо. На обороте письма имеются записи, сделанные в царской канцелярии, где письмо зарегистрировали. В записи написано: «писал царю Борису Федоровичу крымского царя ближней его человек Ахмат-Ага». Поразительно здесь то, что Годунов еще в 1591 г., за 7 лет до смерти царя Федора, был назван царем. Причем не где-нибудь, а в официальном подлинном документе, сохранившемся до нашего времени! Это может означать только одно — Борис был сыном и наследником царя Федора Ивановича.

Только в этом случае он мог быть назван царем! Это было в обычае московских царей — именовать царем и великим князем своего сына и наследника еще при своей жизни. Этот старый обычай идет из Византии. Так поступал позже и сам Борис Федорович «Годунов». Когда его сын Федор подрос, он стал именоваться в официальных бумагах царем и великим князем вместе со своим отцом.

Таким образом, гипотеза Фоменко и Носовского, что Борис «Годунов» — сын царя Федора, подтверждается документами.

До нас дошло прямое указание, что Борис Годунов был сыном царя Федора Ивановича. Такое свидетельство — не единственное. Вот, например, еще при жизни Федора «в Москву прибыл австрийский посол Варкоч. Правитель пригласил его к себе в хоромы. Церемония как две капли воды походила на царскую аудиенцию. Во дворе от ворот до ворот стояла стража. Борисовы дворяне «в платье золотном и в чепях золотных» ждали посла в зале. Австриец поцеловал руку Годунову, после чего вручил личное послание императора». Фоменко и Носовский считают, что здесь описан прием посла московским царем Борисом. Его отец — царь Федор еще жив, но его сын и наследник Борис ужу не только именуется царем, но и фактически выполняет царские обязанности, например принимая послов. Обычная практика при русском дворе. При Борисе его сын и наследник Федор — еще мальчик! — уже именовался царем.

Аргументы авторов новой хронологии мне представляются убедительными. Если исходить из традиционной версии истории, то сразу возникает масса вопросов. Действительно ли «царский шурин» мог так демонстративно подменять собою на московском престоле живого царя? Да и что это за странная должность «правитель» при живом царе, о которой нам рассказывают историки, пытаясь согласовать показания документов со своим искаженным видением русской истории?