— Так точно, — отвечал Любецкий в шутку, — и нет ничего легче, как исполнить вашу волю: стоит только объявить, что конституция, в которой это постановлено, распространяется и на русские ваши столицы»{512}.
Николай наконец собрался и, по настоянию Константина, согласился даже на то, чтобы благодарственный молебен по случаю коронации был устроен не во дворце, а в костеле.
5(17) мая 1829 года император торжественно въехал в Варшаву. Погода стояла ясная, немедленно поднялся праздничный звон, народ и войско встречали русского царя с шумными приветствиями, дамы махали платками. К каждому окну приклеились лица, многие забрались на крыши. Особенно умилял всех приехавший вместе с государем одиннадцатилетний Александр Николаевич. Александра Федоровна и Михаил Павлович также прибыли в Варшаву.
Константин потчевал высокого гостя (как когда-то и старшего брата) разводами на Саксонской площади, хвастаясь своим образцовым войском, как ребенок. На разводы собирались толпы народа, желавшего разглядеть императора и его семью получше. Ни дня не обходилось без званых обедов и балов, опять в Саксонском саду играла музыка, город был иллюминирован, только к вензелю «А» прибавился вензель «Н». По улицам разъезжали герольды, зачитывавшие объявление о коронации.
Торжество состоялось в жаркий воскресный день 12 (24) мая в зале сената Королевского замка.
«Когда государь стал на свое место, то примас прочел молитву и провозгласил его королем польским. При сем последнем слове началась пальба из пушек, после чего примас поднес государю порфиру, которую начали надевать на государя придворные, первые сановники, затем корону, скипетр и державу, — всё это с молитвой подносимо было примасом. Государь поднесенную ему корону надел сам себе на голову; потом двое великих князей подвели к нему императрицу, которая стала на колена, и он надел на нее цепь Белого орла и корону, и она стала с ним рядом у трона. Вслед за тем государь стал на колена и произнес на французском языке молитву; когда он кончил и встал, то императрица и вся свита в зале стали, в свою очередь, на колена, и примас начал читать молитву, после которой все встали и началось шествие. Балдахин стоял у ворот дворца готовый; мы за него взялись, 16 полковников его держали, и мы, 16 генералов, держась за кисти, были ассистентами. Императрица стала под балдахин. Государь в короне и порфире вышел из ворот и стал впереди; за ним шли великие князья Константин и Михаил, потом императрица под балдахином — у ней ассистентами были: граф Соболевский и граф Красинский; потом шел наследник с княгинею Лович, а потом — весь двор. Процессия двинулась к кафедральному костелу, где отслужили тедеум (молебствие. — М. К.), по окончании которого всё шествие тем же порядком пошло обратно во дворец при громе музыки, звоне колоколов и криках “ура!” стоявших войск и всей толпы. Зрелище было торжественное. Все это кончилось к 2-м часам»{513} — так описывал церемонию один из ее участников.
Отныне Николай был королем польским. В те дни он не ведал, что только нерешительность и разброд в рядах заговорщиков избавили его самого, великих князей и юного наследника от смерти — предполагалось убить всех членов царской фамилии во время парада на Саксонской площади и начать бунт. Лишь в последний миг организаторы заговора заколебались. Восстание было отсрочено еще на полгода.
Император всюду держался с приветливой любезностью, ходил по городу пешком, без конвоя и свиты, демонстрируя полякам доверие, дружелюбие, щедро раздавая чины и награды. Юный Александр Николаевич, одетый в польский мундир конно-стрелкового полка, был представлен польским офицерам как помощник государя; мальчик уже знал основы польского, общался с офицерами на их родном языке, попутно удивляя всех и познаниями в польской истории. На четвертый день после коронации, 16 (28) мая, в Уяздовских аллеях были накрыты столы с кушаньями на десять тысяч человек. Государь сам объехал все 100 столов под приветственные крики жующих. Внезапно начался ливень — государыне едва успели подать коляску, все начали разбегаться и прятаться под деревьями, некоторые, впрочем, терпеливо переждав окончание стихии, вскоре вернулись к пиру. Вечером в ратуше были даны бал и ужин на 900 человек. Поляки, казалось, были утешены совершенно.
Николай на шесть дней уехал в Берлин навестить своего тестя, отца Александры Федоровны, короля прусского Фридриха Вильгельма III, был принят там по-семейному и затем возвратился в Польшу. Он покинул Варшаву 13 (25) июня, пообещав полякам вскоре созвать сейм.
По крайней мере один человек по его отъезде вздохнул с облегчением. Это был Константин. Всё время пребывания Николая в столице цесаревич много и несколько демонстративно суетился, играл роль самого верного и послушного слуги государя — хотя давно привык чувствовать себя в Царстве Польском не трепещущим подчиненным, а полновластным хозяином. Положение цесаревича отягощали не только ложность играемой роли, но и бесконечные жалобы, которые выслушивал за его спиной Николай.
Ропот недовольства самоуправством великого князя сопровождал государя повсюду. Требовался немалый такт, чтобы, не обидев старшего брата, дать понять полякам, что жалобы их будут приняты к сведению.
В сентябре Константин Павлович с супругой отправился на воды во Франкфурт-на-Майне отдохнуть от хлопот и поправить здоровье княгини Лович, которая еще весной перенесла тяжелую болезнь.
«СТАРА СТАЛА, Г… СТАЛА»
Письмо цесаревича Константина Павловича Ф.
И. ОпочининуВаршава, 13 (25) декабря 1829 года
«Любезнейший Федор Петрович.
Получа письмо ваше от 4-го декабря, я благодарю вас за все изъясненные в оном на мой счет выражения, но за всем тем повторяю изречение покойного князя Багратиона: “Стара стала, г… стала”. К тому присовокуплю, что не смею даже сказать, что молод был, янычар был, ибо по указу самовластного Махмута янычары истреблены, и я весьма рад, что в молодости моей сей указ меня не коснулся, при чем опять повторяю: стара стала, г… стала.
Мудрено быть деятельным, любезнейший Федор Петрович, и тянуться с молодыми, коих правила и разумения о вещах всякого рода противны старым правилам, старым привычкам и, может быть, и грубой закоснелости, и грубым предубеждениям, вкоренившимся в продолжении полустолетия, но которые, однако, смею сказать, предостерегли быть замешанным, когда бы то ни было, между злоумышленниками и дозволяют всякому и каждому глядеть прямо в глаза, будучи притом по существу дела близорук, и даже так близко, что под самый нос… На счет прибытия моего в Петербург, где навещал я покойную мою матушку, скажу: что готов бы дать подписку в том, чтобы не ступить туда и ногою, имея токмо в виду теплоту, которую не под 60-м градусом, и притом не зимою сыскать можно, но там, где ни тобою не занимаются, никем не бываешь занят. A demi entendeursalut[55].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
