— Как же я мог остаться вдали от тебя?
Она закрыла глаза:
— Как твое здоровье? Персонал слишком занят, чтобы ухаживать за всеми.
— В общем, когда я стану несколько сильнее, меня хотят забрать в регулярный имперский госпиталь, вырезать у меня печень, а взамен дать мне новую. На это может понадобиться год — земной год, — пока я полностью не поправлюсь. Обещают, что поправлюсь.
— Великолепно! — Тон ее голоса был почти официальным. — С тобой здесь хорошо обращаются?
— Насколько это возможно. Но… мои товарищи по палате не совсем отвечают моему типу, а врачи и их помощники не могут сдержать их страсть к болтовне. Я был чертовски одинок, Тэбби, пока ты не пришла.
— Я постараюсь навестить тебя снова. Ты же понимаешь, что я постоянно занята, а большую часть остающегося времени я вынуждена проводить в Сент-Ли, поддерживая дело.
Слабость охватила его. Он опустился на подушки, руки его упали на одеяло.
— Тэбби… ты согласилась бы подождать этот год?
Она медленно покачала головой, и снова перевела взгляд на него.
— Может быть, мне следовало притвориться, пока ты не станешь достаточно здоровым, Фил. Но я не слишком умна для этого, не слишком умею притворяться, кроме того, ты заслуживаешь лучшего обращения.
— После того, что я сделал…
— После того, что я сделала. — Она наклонилась и положила руки на его плечи. — Нет, мы не позволим ненависти встать между нами, правда?
— Тогда не можем ли мы оба простить?
— Я думаю, что мы уже сделали это. Разве ты сам не видишь? Когда боль умерла, там, где я ее чувствовала, и я снова смогла думать, я поняла, что больше ничего не осталось. О, дружба, уважение, воспоминания… Но это все!
— Разве этого недостаточно… чтобы снова начать строить?
— Нет, Фил! Теперь я понимаю тебя лучше, чем раньше. Если бы мы попытались, я знаю, что сделала бы с тобой раньше или позже. Я хочу, чтобы наши отношения остались чистыми.
Она нежно поцеловала его и встала.
Они еще немного поговорили, смущенные, а потом он отпустил ее под тем, не совсем правдивым, предлогом, что ему нужен отдых.
Когда она ушла, он закрыл глаза, предварительно надев наушники, так что поток голосов землян сразу прервался.
«Вероятно, она права, — думал он. — И моя жизнь не кончена. Надеюсь, я преодолею и это».
Он вспомнил девушку из Флервиля и понадеялся, что попадет в госпиталь на Эсперансу, когда прекращение огня превратится в мир.
Табита остановилась перед зданием больницы, держа в руках взятый ею в комнате гравипояс. Силуэт здания враждебной громадой высился на фоне очертаний Грея.
Она вспомнила протесты, когда марчварден Холм рассредоточил все промышленные объекты, начиная военными и заканчивая медицинскими, когда возобновление битвы казалось неизбежным. Комментаторы указывали, что то, что эти меры не спасут от случайностей бомбардировки и слишком громоздки, если страхи окажутся напрасны.
«Мы делаем, что можем», — ворчал он и проводил свой проект в жизнь.
Это означало, что офицеры домашней охраны должны были ему повиноваться. Они знали, что действительно у него на уме.
Там, где она стояла, склон холма полого опускался, покрытый ковром смарагдинов, розовыми кустами и чашами Будды. С холма открывался ясный вид на город и сверкающий залив Фалькайн.
Маленькие, как будто ватные, облака колыхались под бормочущим ароматным ветром.
Она вдыхала в себя его прохладу.
После Экватории он казался просто целебным. Или должен был казаться. Она почувствовала удивительную пустоту внутри.
Зашелестели крылья. Рядом с ней опустился итрианин.
— Доброго полета тебе, Хилл, — сказал женский голос.
Табита моргнула. Кто это?
— Айат! Доброго тебе приземления!
«Как монотонен ее голос, как тускло ее оперение. Я не видела ее с того дня на острове…» Табита взяла в обе руки ее когтистую руку:
— Просто удивительно, дорогая! Как ты?
Голос Айат, ее поза и мембраны дали ответ. Табита обняла ее.
— Я искала тебя, — пробормотала Айат. — Я провела всю битву дома, а потом я пасла стада, я нуждалась в одиночестве, и мне сказали, что стране нужно мясо. — Она прильнула головой к животу Табиты. — Потом я освободилась и отправилась на поиски…
Табита все гладила и гладила ее по спине.
— Я узнала, где ты служишь, и о том, что ты говорила, будто собираешься остановиться в Грее во время отпуска, — продолжала Айат. — Я ждала. Я расспрашивала в отелях. Сегодня мне сказали, что ты здесь и будешь позже. Я подумала, что ты можешь придти сюда, а попытка лучше, чем бесконечное ожидание.
— Что я могу сделать для тебя, подруга по цели, скажи мне.
— Это трудно. — Айат, не поднимая глаз, до боли вцепилась в руки Табиты. — Аринниан тоже здесь. Уже несколько дней он работает в штабе своего отца. Я искала его и… — Звук подавленного рыдания, хотя итриане не плачут.
Табита догадалась:
— Он тебя избегает?
— Да! Он пытается быть добрым. Это самое худшее, то, что он должен пытаться.
— После того, что случилось…
— Кр-а-ах! Для него я уже не та. — Айат собрала все свои силы. — И для себя. Но я надеюсь, что Аринниан понимает это лучше, чем я.
— Неужели он единственный, кто может помочь? А как твои родители, сиблинги, товарищи по чосу?
— Они ко мне не изменились. Почему им было меняться? Во Вратах Бури такая, как я, рассматривается именно как неудача, а не позор или ущербность. Они не могут понять моих переживаний.
— А ты чувствуешь себя так из-за Аринниана, понимаю. — Табита посмотрела вдаль. В этот прекрасный день особенно ощущалась жажда жизни. — Что я могу сделать?
— Не знаю. Может быть, ничего. И все же, если бы ты могла с ним поговорить… объяснить… попросить у него за меня прощения…
В груди Табиты всколыхнулась волна гнева.
— Попросить? У него? Где он?
— На работе, наверное. Его дом…
— Я знаю адрес. — Табита выпустила ее из объятий и выпрямилась. — Пойдем, девочка, хватит разговоров. Сегодня прекрасный день для полета, и у меня с собой все, что нужно, а когда день кончится, я останусь с тобой там, где ты скажешь. Я посмотрю, как ты засыпаешь.
…Опустился сумрак, мазнул шафраном по серебристой глади воды, зажег ранние звезды. Табита приземлилась возле двери дома Аринниана. Окна были освещены. Она не стала звонить, просто постучала.
Он открыл. Табита увидела, что он тоже похудел. Волосы цвета черного дерева казались особенно темными в сочетании с изможденным лицом. Одет он был небрежно.
— Хилл! — воскликнул он. — Я никак… я не мог… Проходи же, проходи!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
