Именно это они с Годуновым, срывая голос, втолковывали плачущим женщинам, пока мужчины укладывали раненых в грузовик.
– Доктор, я за всеми буду ухаживать! – хватая Гринева за руки, рыдала Хедина мать. – Я же не только за ней, я за всеми! Ты в кабину сядешь, а я наверху, возьми!..
– В кабину дедушку положим, ему операцию надо срочно делать, – втолковывал Юра, отцепляя от себя ее руки и кивая на неподвижно лежащего старика, которому он как мог вправил огромную, вот-вот могущую ущемиться грыжу. – Поймите, не могу я вас взять, всех тогда брать придется!
– Она же маленькая! – всхлипывала женщина. – Самая маленькая из всех, доктор, пусти меня! Она из машины выпадет…
– Я ее сам всю дорогу на руках буду держать, – клялся он. – Ни на минуту не выпущу, честное слово!
Хеди вертела головой, глядя круглыми, как пуговки, блестящими от температуры глазами то на маму, то на доктора, которого за эти дни перестала бояться. Вообще-то Юра сам побаивался детей, да еще таких маленьких: кто их знает, что у них на уме. Но тут уж было не до своих мужских опасок.
– Пойдешь к дяде на ручки? – спросил Гринев. – Видите, не боится. Все, закрываем борта! Я готов, Боря, садись, поехали!
Конечно, ехать по горной дороге всего через несколько часов после дождя было чистым безумием. Даже цепи на колесах мало помогали на проклятой глине. Юре казалось, всю жизнь у него теперь перед глазами будет стоять эта белая как смерть, вьющаяся вниз дорога…
На каждом из бесчисленных поворотов грузовик начинал медленно сползать вниз, Борис сразу тормозил, потом, когда зловещее движение прекращалось, газовал снова. У Юры в ушах стояли скрежет и утробное гудение вперемежку со стонами раненых и Борькиными ругательствами.
– Как доедем, сразу с тебя бутылка! – орал из кабины Годунов. – Сразу… одна, а потом… еще… две!.. Слышь, Валентиныч?
– Слышу! – кричал в ответ Юра. – За дорогой следи, Боря, за мной не пропадет!
– Чего за ней следить? – доносилось из кабины. – Она, сука такая…
Через два часа такого пути Гринев уже не замечал белой дороги и на Борькины выкрики отвечал машинально. Как чувствует себя за рулем после этих двух часов Годунов, догадаться было нетрудно.
– Боря! – наконец не выдержал Юра. – Давай-ка остановись, поменяемся на часок. Давай-давай, а то всем же хуже будет, – добавил он на всякий случай, чтобы Борька не вздумал возражать.
Но, кажется, тот устал так, что было не до возражений.
– Сейчас! – ответил он, высовываясь из окошка. – Еще разок повернем, и тормозну.
– Тебя теперь другой дядя возьмет. – Гринев на всякий случай погрозил пальцем Хеди, которая всю дорогу не слезала с его колен, обхватив за шею так, что у него уже мышцы ныли. – А я рулить пойду. Чтоб сидела так же тихо, поняла?
Трудно сказать, что она поняла из его слов; мать, впрочем, говорила по-русски очень хорошо, как и большинство чеченцев. Во всяком случае, Хеди немедленно заплакала, и Юра испугался, что она сейчас начнет еще и вырываться.
– Все-все, – быстро проговорил он. – Не пойдешь к другому дяде, со мной пойдешь!
«Надо было сразу в кабину ее посадить», – мелькнуло в голове.
И тут же он почувствовал, как на повороте машина крутнулась, взревела, дернулась – и вдруг медленно поползла задом вниз.
Гринев знал, что Борис сейчас же затормозит, и почувствовал, что так он и делает. Но движение не прекращалось, не прекращалось, только замедлялось немного, замедлилось – и прекратилось в ту секунду, когда задние колеса уже наполовину повисли над пропастью.
Гринев замер, боясь пошевелиться. Мотор затих. В неподвижном, влажном после дождя воздухе слышно было только тихое поскрипывание, с которым покачивался над пропастью грузовик.
– Юра, – услышал он в этой звенящей тишине, – вы там в порядке?
– Да, – ответил Гринев.
Ему показалось, что машина качнулась сильнее даже от того, что заколебался потревоженный его голосом воздух.
– Видишь дерево впереди? – негромко спросил Борис.
Дерево, о котором он говорил, росло на противоположном краю дороги, у самой скалы, и Гринев его видел.
– Вижу, – ответил он. – И что?
– Спрыгни через борт, зацепи трос. Катушкой вытянемся.
Катушка с намотанным на нее стальным тросом была закреплена у грузовика впереди. Заработай мотор – и зацепленный за что-нибудь трос намотался бы на катушку; таким образом машина вытащила бы себя сама. Если минутой раньше не сорвалась бы в пропасть…
Раненые лежали не шевелясь. Даже заросший рыжей щетиной Руслан, всю дорогу стонавший от боли в развороченном миной бедре, перестал метаться и биться плечом о борт.
Десять пар глаз направлены были на доктора, куда-то потащившего их по этой белой смертельной дороге.
– Сам спрыгни, – сказал Гринев. – Тебе ближе.
– Вы вниз перетянете, если я спрыгну, – ответил Борис. – Не понимаешь, что ли?
Это-то Юра понимал… Но что он мог сделать? Кто поручится, что, как только он выпрыгнет, чтобы закрепить трос, машина не полетит вниз, оставив его на дороге, а всех остальных увлекая с собою?..
– Придется тебе, – повторил он. – Слышишь, Боря? Не волнуйся, не перетянем. Я сейчас всех к кабине подтащу для равновесия.
Легко сказать: подтащу! А как это сделать, когда каждое движение может стать последним?
– Давай командуй, доктор, – прохрипел Руслан. – Мы сами…
Это, пожалуй, было самое разумное решение. Стоя на месте, стараясь не раскачивать грузовик, Юра по очереди помогал раненым переползать к переднему борту. Те тоже старались двигаться медленно, осторожно.
Он хотел пока посадить Хеди на крышу кабины, но сделать это оказалось невозможно. Так она и висела на нем, как обезьянка, обхватив его руками и ногами, пока он подтаскивал стонущих людей поближе к кабине, с минуты на минуту ожидая, что от всего этого шевеления нарушится шаткое равновесие.
– Все, готов, давай! – крикнул он наконец.
– С Богом! – произнес Борис и, открыв дверцу, осторожно вылез из кабины.
Машина качнулась, но не сдвинулась с места. Только теперь Гринев заметил, что передние колеса круто вывернуты перпендикулярно задним.
«Сообразил же Борька! – подумал он с восхищением. – Чудом за камни удержались».
Он смотрел, как Борис в два прыжка оказывается у дерева, наматывает трос, пробует, крепко ли, бежит обратно… Взревел мотор; грузовик медленно потянулся вверх.
– Вылезли… – Ничего нельзя было расслышать сквозь исступленный гул мотора, но Борькин голос Юра все-таки расслышал – или почувствовал? – Вылезли, Юра, а?! Теперь две бутылки сразу с тебя!
Сизыми грудами темнели внизу камни, туман клубился как дым. Гринев смотрел вниз уже без страха – с каким-то спасительным равнодушием. Вдруг он встрепенулся, словно что-то ударило его изнутри. Мысль была простая и в простоте своей пугающая.
