— Да, я видал его, но где? Никак не могу вспомнить.
— Не он ли дал вам амулет?
— Быть может. Он одного роста с монахом, которого я тогда встретил; но тогда было темно.
— Не похож ли он на монаха, что вы видели в Тускулуме?
— Нет, это не он, я совершенно уверен. Тот был полным и красивым собой, а этот худощав и безобразен.
— А монах, что расхаживал по террасе флюгеров?
— То был тот же, что в Тускулуме, а не этот.
— Но где же вы видели этого, что теперь у вас перед глазами? Припомните хорошенько.
— Постой, точно так; это точно он.
Я действительно узнал его, Это был бандит, которого я уложил на Via Aurelia.
— Погляди, — сказал я Тарталье, — нет ли у него на лбу шрама?
— И еще какой! — отвечал мой догадливый товарищ, поняв меня без дальнейших объяснений. — Это точно должен быть он! Дело не ладно, мосью! Это vendetta, а римская вендетта еще хуже корсиканской.
Глава XXVI
Мондрагоне…
Я все еще в Мондрагоне! Но я не ставлю числа на этом письме, не зная, одну ли строчку или целый том напишу я вам, Я продолжаю мой рассказ с того места, на котором его оставил.
Бандит несколько раз попытался покинуть общество, которое он сопровождал, и ускользнуть во внутренность замка; но Оливия, с которой был ее старший сын и которая, вероятно, начала подозревать этого господина, не спускала с него глаз и вынудила его через несколько времени выйти вместе с путешественниками, с которыми он пришел в виде провожатого. Она со стуком затворила и заперла ворота, чтобы дать мне знать, что опасность миновала. Тарталья подал мне обед, как будто у нас ничего не случилось.
— Ты думаешь, — спросил я его, — что этот честный господин — агент полиции?
— Я в этом уверен, мосью. Вы опять скажете, что и я тоже, но это неправда. Я знаю, что он принадлежит к полиции, потому что он тот самый свидетель, который показал в пользу Мазолино, будто видел, как вы замарали фреску, и это показание его тотчас было принято, как только он перемолвил несколько слов с комиссаром.
— Так и ты был там, если знаешь, как всё это происходило?
Тарталья закусил губу и возразил:
— Ну, что ж, если я и был там! Почем вы знаете, что я не был призван, как доверенный гражданин, чтобы представить сведения о вас?
— Что же ты сказал обо мне?
— Что вы молодой человек, неспособный вмешиваться в заговоры, что вы художник, немножко глуповатый, немножко сумасшедший.
— Благодарю покорно.
— Этим только я и мог отвести подозрения, и вы видите, что я вел себя в этом не как шпион, потому что прямо после допроса побежал предупредить Мариуччию, чтобы она вас спрятала. Вы не можете понять, почему я знал, что вы здесь; я должен был знать это, потому что сам подал мысль перевести вас сюда.
Это объяснение порадовало меня. Оно оправдывало Даниеллу и ее излишнее доверие к Тарталье, в чем я в душе упрекал ее. Тарталья вызвал это доверие своим усердием и вполне его оправдывал в глазах моих.
— Послушай, однако, — сказал я ему, тронутый его участием в моем деле, — не подвергаешь ли ты себя опасности твоей преданностью ко мне?
— Что тут говорить, мосью, — отвечал он, — от опасности не убежишь. Опасно делать добро, опасно делать зло, опасно также ни добра, ни зла не делать. Кто думает об опасности, тот только понапрасну время тратит. На этом свете надобно делать то, что хочется делать, Я не выдаю себя за храбреца перед ружейным дулом, но я ни за что не отступлю в интриге, как бы она ни была опасна. Там, где ум к чему-нибудь может пригодиться, я ничего не боюсь, Я боюсь только грубой, бессмысленной силы, как вот море или пушка, как пуля и гром, словом, всего, что не рассуждает и что не слушает.
В это время зазвенел колокольчик. Я сбежал к калитке цветника. Это был капуцин с вестями о своей племяннице. Она все советует мне быть терпеливым. Оливия велела сказать мне, что главная опасность миновала. Но в чем же заключалась эта опасность? Этого не мог мне объяснить добрый монах, но Тарталья думал, как и я, что речь идет о посещении Кампани: так называет он бандита с Via Aurelia.
Капуцин пошел за нами в казино, и я с неудовольствием заметил, что он намерен расположиться там, как накануне. Ужин наш ему понравился, и он пришел ужинать, не то, чтобы он сознательно рассчитывал поесть получше, а так, послушный одному инстинкту, как собака, которая чутьем слышит кухню. Я не знаю ничего скучнее этого добряка, с его тремя или четырьмя пошлыми фразами, с его глупыми повторениями и бессмысленной улыбкой.
— Набей ему брюхо, — сказал я Тарталье по-французски, — и постарайся скорее его выпроводить.
— Это нетрудно, — отвечал мне Фронтен виллы Мондрагоне, — я это сделаю, не тратя даже наших запасов, которые нам понужнее, чем ему.
— Любезный брат, — сказал он монаху, — нечего мешкать, я узнал, что в семь часов, то есть через десять минут, к нам приставят часовых.
— Часовых? — воскликнул капуцин с ужасом.
— Да, чтобы голодом принудить нас к сдаче, и если вы не хотите разделить нашу участь…
— Молчи, — шепнул я на ухо Тарталье, — он перепугает Даниеллу этой вымышленной новостью.
Но капуцин уже навострил лыжи, и мы должны были бежать за ним, чтобы отворить ему калитку. Тогда только Тарталья решил успокоить его, но уже опоздал. При свете луны, серебрившей своими лучами стены замка, перед нами блеснули два штыка, скрестившиеся под самым носом капуцина, и громкий голос произнес по-итальянски: «Не велено пускать».
Шутка Тартальи стала правдой; вилла Мондрагоне была в осаде.
Фра-Киприан в ужасе так прыгнул назад, что чуть не упал в объятия мраморной вакханки, лежащей в крапиве.
— Черт возьми, — сказал мне Тарталья, захлопнув калитку с большим присутствием духа, но и с немалым страхом. — Жандармы, это новость!
— Но это, — промолвил он, подумав, — меня не касается. Это невозможно, или, может быть, это только временная мера. Подождем, что завтра будет.
— Нет, — отвечал я, — нам надобно сейчас же узнать, что об этом думать. Отвори калитку и потребуй, чтобы пропустили капуцина. Я прислонюсь к стене, чтобы меня не видели.
— Почему и не потребовать? — отвечал Тарталья. — Полицейские видели, как я вошел сюда сегодня утром; они знают меня и ничего мне не сказали. Посмотрим!
Он отворил калитку и предъявил свое требование.
Унтер-офицер подошел к калитке и между ними завязался следующий разговор:
— А, это вы, — сказал голос за калиткой.
— Это я, приятель, — сказал Тарталья приветливо. — Здравствуйте.
— Вы требуете позволения выйти?
— Для бедного монастырского сборщика. Увидя меня, он попросил у меня подаяния, и я отворил ему, потому что…
