– Что… какую… чем заплатил за мое спасенье Кавальканти? – ответил я вопросом.
– Он мне не сказал, я не стал задерживаться, для того чтобы дознаться – мне надо было торопиться. Он уверил меня, что дело завершилось без урона для его чести, жизни и свободы, я этим удовольствовался и поспешил в Рим.
– И с тех пор вы не думали о том, какую цену должен был заплатить Кавальканти?
Он тревожно посмотрел на меня.
– Должен признаться, что радость, которую принесла мне мысль о скором твоем освобождении, сделала меня эгоистичным. Я думал только о твоем спасении и больше ни о чем.
Я застонал и в отчаянии опустил руки на стол.
– Он заплатил такую цену, – проговорил я, – что мне в тысячу раз лучше было бы остаться там, откуда вы меня вытащили.
Галеотто наклонился ко мне, сурово нахмурив брови.
– Что ты хочешь этим сказать? – спросил он.
И тут я рассказал ему о том, чего опасался; рассказал, как Фарнезе искал руки Бьянки для Козимо, как гордо и бесповоротно Кавальканти ему отказал; как герцог настаивал и пригрозил, что останется в Пальяно, пока мессер не изменит своего решения; как я узнал от Джулианы о чудовищных замыслах герцога – об истинной причине, заставляющей его добиваться этого брака. И наконец…
– Вот какую цену согласился он заплатить! – в отчаянии воскликнул я. – Его дочь, эта чистая, святая девушка – вот эта цена! И в эту самую минуту, возможно, они получают выторгованную ими плату – отвратительная сделка осуществляется. О, Галеотто! Галеотто! Почему ты не оставил меня гнить в темнице инквизиции? Как был бы я счастлив умереть там, ничего не зная об этом!
– Клянусь кровью Христовой, мальчик! Не хочешь ли ты сказать, что мне было об этом известно? Неужели ты думаешь, что я согласился бы выкупить такой ценой чью бы то ни было жизнь?
– Нет, нет, – ответил я. – Я знаю, что вам это не было… что вы не могли… – И я внезапно вскочил на ноги. – А мы сидим здесь… пока это… пока это… О, Боже! – зарыдал я. – Может быть, еще есть время. На коней! Едем немедленно!
Он тоже вскочил на ноги.
– Может быть, есть еще способ исправить зло. Отправимся тотчас же. Гнев поможет мне преодолеть усталость. Мы можем доскакать за три дня. Будем мчаться так, как никому на свете не доводилось это делать.
И мы поскакали, и мчались с такой скоростью, что наутро третьего дня, который пришелся на воскресенье, были уже в Форли (перевалив Апеннины у Арканджело) и вечером прискакали в Болонью. Мы не сомкнули глаз и почти не отдыхали с того самого момента, как покинули Рим. Мы буквально валились с ног от усталости.
Если уж я находился в таком состоянии, то что должен был испытывать Галеотто? Он был сделан поистине из железа. Подумайте только, ведь он уже проделал этот путь, и так же поспешно, чтобы вызволить меня из когтей инквизиции; и, не отдохнув, снова двинулся в путь на север. Подумайте об этом, и вы не удивитесь, что усталость наконец сломила его.
В Болонье мы спешились возле гостиницы, где нашли Фальконе, который нас дожидался. Он собирался сопровождать своего господина в Рим, однако был в то время слишком утомлен и не мог долее находиться в седле, так что Галеотто, в своем отчаянном нетерпении, оставил его здесь и продолжал свой путь один.
Здесь, в Болонье, мы и встретили верного конюшего, умирающего от беспокойства. Он бросился ко мне, чтобы обнять меня, называя меня по-прежнему Мадоннино, что мне приятно было слышать от него, несмотря на мрачные воспоминания, всколыхнувшиеся при звуке этого имени.
В Болонье Галеотто объявил, что он вынужден остановиться на отдых, и мы проспали три часа – пока не наступила ночь. Нас разбудил хозяин, как ему и было приказано, но после того, как он отошел, я продолжал лежать без сил, руки и ноги отказывались мне повиноваться. Но тут внезапно сознание возвратилось ко мне, я вспомнил, что нам предстояло, и эта мысль подействовала на меня как удар хлыста: всю мою усталость как рукой сняло.
Что же касается Галеотто, то он находился в самом плачевном состоянии: он просто не мог пошевелиться. Силы его истощились – он был измучен до крайности усталостью и недостатком сна. Мы с Фальконе вдвоем подняли его на ноги, но он снова свалился, поскольку был не в силах стоять.
– У меня нет сил, я выдохся, – пробормотал он. – Дайте мне поспать двенадцать часов – всего двенадцать часов, Агостино, и я поеду с тобой хоть к самому дьяволу.
Я застонал и выругался – все на одном дыхании.
– Двенадцать часов! – вскричал я. – А она… Я не могу ждать, Галеотто, я должен ехать, я поеду один.
Он откинулся на подушку и лежал, глядя на меня остекленевшими глазами, потом, сделав над собой усилие, очнулся и приподнялся на локте.
– Правильно, мальчик, поезжай один. Возьми с собой Фальконе. Послушай. В Пальяно находятся шесть десятков моих людей, которые пойдут за тобой куда угодно, хоть в самый ад, когда Фальконе передаст им мое приказание. Вперед, мой мальчик, спаси ее. Но… погоди минутку! Постарайся не трогать Фарнезе, не причинять ему вреда, если только это возможно.
– А если невозможно? – спросил я.
– Ну, тогда ничего не поделаешь. Но старайся не трогать его физически, не нанести ему никакого увечья. Предоставь это мне – настанет час, и он свое получит. Сегодня это было бы преждевременно, и мы… нас… нас раздавят его… – Речь его превратилась в нечленораздельное бормотание, глаза закрылись, и он снова заснул мертвым сном.
Десять минут спустя мы уже снова ехали на север, по бесконечной Эмилианской дороге, останавливаясь только для того, чтобы промочить горло глотком вина, тогда как хлеб мы жевали по дороге, не слезая с седла.
Мы переправились через По и поехали дальше, меняя коней, где это было возможно, и наконец, когда уже близился закат, на повороте дороги нашему взору открылся Пальяно – серые, покрытые лишайником стены замка, стоящего на вершине невысокого изумрудного холма.
Спускались сумерки, в окнах замка кое-где появлялись огоньки, когда мы приблизились к воротам.
Из караульного помещения неторопливо вышел вооруженный страж и спросил у нас, какое дело привело нас в замок.
– Мадонна Бьянка уже вышла замуж? – задыхаясь спросил я его вместо приветствия.
Он внимательно посмотрел на меня, потом перевел глаза на Фальконе и с удивлением пробормотал какое-то ругательство.
– С возвращением вас, мессер! Мадонна Бьянка? Свадьбу отпраздновали сегодня. Молодые уже уехали.
– Уехали? – зарычал я. – Куда они уехали, отвечай!
– Куда? В Пьяченцу, во дворец мессера Козимо. Вот уже три часа, как они отъехали.
– А где твой хозяин? – спросил я его, соскакивая на землю.
– У себя в покоях, благородный господин.
