Читаем без скачивания Коллективная вина. Как жили немцы после войны? - Карл Густав Юнг

возможно путем легальной революции, которая представляет собой не единичный акт, а длительный процесс созидания нового в направлении свободы.

Один критик, в целом соглашаясь с такого рода идеями, сказал, что все это невозможно. Сейчас он прав. В существующих реальных условиях это пока что утопия. Нужна подготовка. Ей, в свою очередь, способствовала бы программа воспитания. Нужно, чтобы идеи наших политических публицистов дошли до сознания широких кругов населения. Пока они не научились мыслить политически и не знают, что такое политическая свобода, их невозможно побудить и ко всеобщей политической забастовке. В подготовительный период необходимо взвесить различные имеющиеся в данный момент возможности. Изложенное мной не является программой немедленных действий и может в лучшем случае лишь способствовать подготовке к этому.

Однако в заключение я хотел бы еще раз сказать: уже сейчас все могут приобщиться к истине, дабы избавиться от сознания мнимой безопасности, за которым кроется подавленный страх, а жизнь становится пустой. Факт непреодолимого отсутствия безопасности можно установить так же, как и возможность ограниченной безопасности, обеспечив которую, мы упорядочим свою жизнь. То, что мы делаем, – это судьба, которой подвластно и наше стремление к безопасности. Постоянная легальная революция – это одновременно и путь к достижимой степени безопасности там, где ее еще нет. Но как только мы захотим добиться абсолютной безопасности (например, при помощи чрезвычайных законов, о которых Аугштейн по праву говорит: «Это конец всякой безопасности»), мы потеряем ту безопасность, которая достижима. Стремление к абсолютной безопасности порождает процесс, в конечном счете ведущий к самой ужасной степени отсутствия безопасности – к хаосу и тоталитарному господству[52].

Часть третья

Вместо надежды

К. Юнг

Обретут ли души мир?

Это интервью было опубликовано в швейцарской газете Die Weltwoche через четыре дня после капитуляции немецкой армии в Реймсе. Его заголовок – «Обретут ли души мир?» – актуален до сих пор.

Die Weltwoche: Не считаете ли вы, что окончание войны вызовет громадные перемены в душе европейцев, особенно немцев, которые теперь словно пробуждаются от долгого и ужасного сна?

Карл Густав Юнг: Да, конечно. Что касается немцев, то перед нами встает психическая проблема, важность которой пока трудно представить, но очертания ее можно различить на примере больных, которых я лечу.

Для психолога ясно одно, а именно то, что он не должен следовать широко распространенному сентиментальному разделению на нацистов и противников режима. У меня лечатся два больных, явные антинацисты, и тем не менее их сны показывают, что за всей их благопристойностью до сих пор жива резко выраженная нацистская психология со всем ее насилием и жестокостью.

Когда швейцарский журналист спросил фельдмаршала фон Кюхлера[53] о зверствах немцев в Польше, тот негодующе воскликнул: «Извините, это не вермахт, это партия!» – прекрасный пример того, как деление на порядочных и непорядочных немцев крайне наивно. Все они, сознательно или бессознательно, активно или пассивно, причастны к ужасам.

Они ничего не знали о том, что происходило, и в то же время знали

Вопрос коллективной вины, который так затрудняет и будет затруднять политиков, для психолога факт, не вызывающий сомнений, и одна из наиболее важных задач лечения заключается в том, чтобы заставить немцев признать свою вину. Уже сейчас многие из них обращаются ко мне с просьбой лечиться у меня.

Если просьбы исходят от тех «порядочных немцев», которые не прочь свалить вину на пару людей из гестапо, я считаю случай безнадежным. Мне ничего не остается, как предложить им анкеты с недвусмысленными вопросами типа: «Что вы думаете о Бухенвальде?» Только когда пациент понимает и признает свою вину, можно применить индивидуальное лечение.

Die Weltwoche: Но как оказалось возможным, чтобы немцы, весь народ, попали в эту безнадежную психическую ситуацию? Могло ли случиться подобное с какой-либо другой нацией?

Карл Густав Юнг: Позвольте сделать здесь небольшое отступление и наметить в общих чертах мою теорию относительно общего психологического прошлого, предшествовавшего национал-социалистической войне. Возьмем за отправную точку небольшой пример из моей практики.

Однажды ко мне пришла женщина и разразилась неистовыми обвинениями в адрес мужа: он сущий дьявол, он мучит и преследует ее, и так далее и тому подобное. В действительности этот человек оказался вполне добропорядочным гражданином, невиновным в каких-либо демонических умыслах.

Откуда к этой женщине пришла ее безумная идея? Да просто в ее собственной душе живет тот дьявол, которого она проецирует вовне, перенося собственные желания и неистовства на своего мужа. Я разъяснил ей все это, и она согласилась, уподобившись раскаявшейся овечке. Казалось, все в порядке. Тем не менее именно это и обеспокоило меня, потому что я не знаю, куда пропал дьявол, ранее соединявшийся с образом мужа.

Демоны прорываются в искусство барокко: позвоночники изгибаются, обнаруживаются копыта сатира.

Совершенно то же самое, но в больших масштабах произошло в истории Европы. Для примитивного человека мир полон демонов и таинственных сил, которых он боится. Для него вся природа одушевлена этими силами, которые на самом деле не что иное, как его собственные внутренние силы, спроецированные во внешний мир.

Христианство и современная наука дедемонизировали природу, что означает, что европейцы последовательно вбирают демонические силы из мира в самих себя, постоянно загружая ими свое бессознательное. В самом человеке эти демонические силы восстают против кажущейся духовной несвободы христианства.

Демоны прорываются в искусство барокко: позвоночники изгибаются, обнаруживаются копыта сатира. Человек постепенно превращается в уробороса, уничтожающего самого себя, в образ, с древних времен символизирующий человека, одержимого демоном. Первый законченный пример этого типа – Наполеон.

Немцы проявляют особенную слабость перед лицом этих демонов вследствие своей невероятной внушаемости. Это обнаруживается в их любви к подчинению, в их безвольной покорности приказам, которые только иная форма внушения.

Это соответствует общей психической неполноценности немцев, как следствие их неопределенного положения между Востоком и Западом. Они единственные на Западе, кто при общем исходе из восточного чрева наций оставались дольше всех со своей матерью. В конце концов они отошли, но прибыли слишком поздно.

Все обвинения в бездушии и бестиальности, с которыми немецкая пропаганда нападала на русских, относятся к самим немцам.

Поэтому немцев глубоко терзает комплекс неполноценности, который они пытаются компенсировать манией величия: «Am deutschen Wesen soll die Welt genesen»[54], – хотя они не чувствуют себя слишком удобно в собственной шкуре!

Это типично юношеская психология, которая проявляется не только в чрезвычайном распространении гомосексуальности, но и в отсутствии образа anima в немецкой литературе (великое исключение составляет Гете). Это обнаруживается также