Читаем без скачивания Повелитель крыс - Ричард Кнаак

— Хочу рассказать тебе историю…

— Будь ты проклят, Фроствинг! — Григорий предпринял новую попытку применить магическую силу, но вновь обнаружил, что это бесполезно. Применять было положительно нечего. Он был напрочь лишен какой бы то ни было магической силы.

— Да-а-а-а… историю… — Ухмыляющийся грифон задумчиво вгляделся в туман. Время от времени фигуру Фроствинга окутывали клубы серой дымки, и тогда казалось, что он растворяется в ней, тает. — Давай попробуем представить себе такое место… очень похожее на родной дом…

Григорий попытался вызвать в сознании те слова, которыми прежде заклинал грифона, но слова не появлялись, как он ни старался. Вместо них с его губ сорвались какие-то бессмысленные слоги, и Фроствинг от души похихикал над ним.

— Не срабатывают тут словечки твои, верно? Ну ладно, о чем бишь я…

Григорий сдался. Сражаться ему было положительно нечем. Его судьба пребывала в когтистых лапах Фроствинга, и грифона это, безусловно, несказанно радовало. Правда, внешне Григорий сохранял независимость.

— Ты здесь по приказу своего господина, Фроствинг? А я думал, он тебя отправил стеречь Терезу.

Грифон пожал плечами.

— С таким же успехом можно стеречь кусок камня. Она не может двигаться по своей воле. Но я наблюдаю за ней — так, на всякий пожарный. Я же повинуюсь своему повелителю, как-никак.

— Но не всегда буквально, верно?

— О великий и славный Михась! О сколь искусно он избирает свои новые имена! Он знает, что я с тобой, но это знание ему безразлично. Он знает, каково твое будущее, знает, что никакого будущего у тебя, если на то пошло, нет, и потому занят своими делами. — Фроствинг раскинул крылья. — Михась — это его новое имя. Теперь уж я и не упомню, каково было его прежнее, не столь величественное имя. На том языке, что зовется современным румынским, Михась означает что-то вроде Бога. Что касается его великого дара, он всегда был честен. Думаю, это имя он позаимствовал у Петера Франтишека, который в остальном весьма забывчив.

В последнем заявлении грифона было нечто такое, на что следовало обратить внимание. Зная, как Фроствинг обожает терзать и мучить неизвестностью, Николау решил не ловиться на эту приманку, а задал другой вопрос, ответ на который ему в общем-то уже был известен.

— А я — на самом деле он?

Грифон слетел с невидимого насеста, завис над Григорием, затем перелетел на какую-то другую невидимую опору.

— Позволь, я расскажу тебе историю…

Не ответит. Фроствинг решил снова терзать Григория иносказаниями. На этот раз Николау не стал возражать. Быть может, в этой истории и будет что-то такое, что поможет ему во всем разобраться. По крайней мере было ясно, что Тереза пока в безопасности. Быть может, даже в большей безопасности, чем он сам.

Фроствинг понял, что в конце концов завладел вниманием «публики». Создание из серого и белого мрамора почистило перья, встряхнулось и приступило к повествованию:

— Было дело, кому-то вроде тебя я поведал поучительную историю про одного доброго и могущественного чародея, которого не поняли другие чародеи, чей магический дар уступал его дару. Помнишь, он попробовал обмануть их самой своей кончиной? А-а-а, вот-вот, вижу, ты припоминаешь эту историю! А вот слышал ли ты историю про то, как этот маг сам думал, что умер, а на самом деле — нет? Похоже, не слышал.

Григорий огляделся по сторонам, ожидая, что в любой миг из тумана явится Михась в размноженном виде. Эта новая история Фроствинга содержала намек на нечто, что не было известно создателю грифона. Тем не менее Михась не появлялся и ни грифона, ни Николау к себе не призывал. Фроствинг продолжал рассказ как ни в чем не бывало, нимало не переживая за собственную, столь очевидную измену. Но как это ему удается излучать иллюзию повиновения?

— Жил да был великий и славный маг, во многом похожий на того мага, про которого я тебе уже рассказывал. На его долю выпало пережить полный крах. Те, что пришли к нему и наложили на него руки, поверили, что он умер. Опечалившись, они взяли его тело и швырнули вниз с вершины горы. Быть может, они верили, что так духу его легче будет воспарить к загробной жизни, но его бренному праху такой ловкости недостало.

При мысли о том, как враги Михася швыряют его труп с высоченной башни, Григорий содрогнулся. Он не сумел сдержаться — невольно оглядел себя с ног до головы. Если он изначально являл собой тело повелителя Фроствинга, так что же помешало ему разбиться при падении с такой чудовищной высоты, почему он не распался на кусочки?

Ответ на этот вопрос содержался в продолжении рассказа Фроствинга.

— Жизнь — величайшее из сокровищ, не правда ли, дорогуша Григорий? Некоторые утверждают, что дороже жизни ничего на свете нет. Жизнь нельзя обмануть, ее нельзя навязать силой тем, кто этого не желает. — Тут в голосе грифона появились нотки горечи. — Даже у того, кто отдает свою жизнь на заклание ради какого-то великого дела, всегда в душе отыщется хоть крошечный очажок протеста, какая-то искорка, которая не пожелает гаснуть, и быть может, этой искорки хватит для того, чтобы тот, кто возжелал умереть, остался в живых? И не хватит ли ее для того, чтобы возродить к жизни умершее тело?

Фроствинг заметил непонимающий взгляд Григория, вздохнул и покачал головой. Оглядевшись по сторонам так, словно хотел удостовериться, что его никто не подслушивает, грифон пытливо взглянул на стоявшего перед ним человека.

— Мои рассказы более не развлекают тебя? Дорогуша Григорий, как же мало в тебе любви к прекрасному и как мало ты ценишь его! Это всегда так удручало меня… Ну ладно, будь по-твоему.

Крылатое чудище, застлав собой все поле зрения, бросилось на Григория. Он инстинктивно выставил защиту, но в очередной раз понял, что его магический дар здесь попросту не работает.

Грифон опустился на спину Николау и поднял его вверх, словно ребенка, и тут же опустил. Сколько раз он нападал на Григория — и все равно всякий раз он дрожал от ужаса. Странно, ведь Фроствинг никогда не наносил ему увечий, он терзал только его душу, но, когда грифон восседал у него на спине, Николау трудно было утешать себя этой мыслью.

— Помнишь нашу первую встречу в Чикаго — у тебя в номере гостиницы? Помнишь, как я поприветствовал тебя в этом восхитительном городе? Нет? Конечно… ты не можешь этого вспомнить, потому что я отнял у тебя эти воспоминания, как отнял многие и многие на протяжении веков.

Фроствинг пробежался когтем по щеке Григория. Тот счел за лучшее не дергаться.

— Ведь я ни разу не благодарил тебя, как следовало бы, за эти дивные, сочные, вкусные воспоминания, дружок. — И снова эта горечь в голосе грифона… — Для того, кто был сотворен лишь для услужения, для того, кому поручено дело длиной в несколько веков, даже та свобода, которую он имеет из чужих воспоминаний, — это лучше, чем никакой свободы. Боль, тревога, страх, печаль… Я купался в этих чувствах, словно они принадлежали мне. Я не мог жить среди людей, не мог стать одним из них, но я мог переживать твои чувства, питаться твоим опытом… и я делал это.