винту требуются обороты. Сотни оборотов в минуту, превращающие воду в упругую среду. Наши же паровые машины напоминали флегматичных слонов, выдавая от силы сорок-пятьдесят тактов. Насадив винт на вал напрямую, мы получили бы дорогой миксер, лениво перемешивающий озеро, пока корабль стоит на месте. Спасти ситуацию мог редуктор, повышающий обороты, тем не менее, вопрос упирался в материалы. Бронзовые шестерни сотрутся за неделю, чугун лопнет при первом же серьезном ударе волны. Сталь?
Нужная сталь у нас имелась, хоть и в катастрофически малых объемах. Весь драгоценный ресурс пожирали пружины для «Шквалов» и детали для «Бурлаков» и «Катрин». Пускать стратегический металл на гигантские шестерни было бы преступным расточительством.
Оставались старые добрые плицы. Мельничным колесам плевать на высокие обороты, они жаждут лишь крутящего момента, грубой силы, которой наши паровые машины обладали в избытке. Схема выходила примитивной и оттого прекрасной: шатун толкает кривошип, тот вращает вал, приводящий в движение колесо. Прямая передача исключала посредников, избавляя нас от ненадежных узлов. Просто и надежно. Сломанную лопасть плотник вытешет за час, погнутую спицу кузнец выправит кувалдой прямо на берегу.
Впрочем, ходовые качества этого судна отступали на второй план. Палуба «Ялика» как городской плац, была лишена мачт и путаницы такелажа. Только рубка на носу да закопченная труба посередине нарушали ровную геометрию пространства.
И там, на этом пространстве, намертво прикованный цепями к рымам, возвышался «Бурлак».
Сухопутный тягач, несущий на своем горбу установку залпового огня, смотрелся здесь чужеродным элементом, но именно в этом заключался замысел. «Горыныч» на плаву. Зачем усложнять конструкцию, встраивая орудия в корпус и изобретая поворотные башни, когда у нас уже есть готовая мобильная артиллерия? Загнав «Бурлака» по аппарели, мы мгновенно получали канонерку. При необходимости высадки десанта машина съезжает на берег, обеспечивая пехоте огневой вал. Вышел из строя? Сбросили за борт или откатили в ремонт, заменив на новый юнит.
Модульность. Принцип из будущего, прекрасно прижившийся в петровской эпохе.
«Ялик» тяжело подваливал к причалу, раздвигая воду тупым носом. Глубокая осадка выдавала груз: трюмы под завязку забиты углем и ящиками с ракетами. Перед нами был не герой морских сражений, способный гоняться за фрегатами, а трудяга войны. Его удел — тащить. Тащить баржи с десантом, тащить тонны припасов, тащить смерть к вражескому берегу с методичностью парового молота.
— Ну, как он тебе, Петр Алексеевич? — прорезал шум ветра знакомый голос.
Обернувшись, я увидел Нартова. Механик стоял рядом, вытирая промасленной ветошью черные от копоти руки. В его глазах читалась смесь гордости и тревоги.
— Тяжеловат, — констатировал я очевидное.
— Зато берет на борт роту солдат с полной выкладкой, — парировал Андрей, кивнув на судно. — И под «Бурлака» место остается. Вчера пробовали — загнали машину за пять минут, аппарель работает как часы.
— А люди?
Лицо Нартова помрачнело, он с досадой отбросил ветошь.
— С людьми беда. Кочегаров не хватает, машинистов днем с огнем не сыщешь. Я уж молчу про капитанов, способных понять, что такое «давление пара», а не просто орать на ветер.
— Школы?
— Работают. Стефан Яворский помогает, низкий ему поклон. Дьячки по нашим букварям грамоте учат, Печатный двор инструкции штампует тысячами. Однако… процесс этот небыстрый. Пока мальчишка выучится, пока руку набьет…
Да уж. Кадровый голод душил нас изрядно. Мы возводили заводы быстрее, чем бабы рожали будущих мастеров, и бежали впереди собственного паровоза, рискуя в любой момент сломать шею.
— Ничего, Андрей. Справимся. Главное — железо есть, станки крутятся. А люди… люди подтянутся. Война — лучший учитель, хоть и берет дорого.
«Ялик» с глухим скрежетом притерся бортом к кранцам, заставив причал вздрогнуть. Матросы ловко побросали швартовы, закрепляя зверя. Глядя на этот дымящий, неуклюжий плавучий сарай, я ловил себя на мысли, что вижу в нем особую, суровую эстетику. Красоту абсолютной целесообразности. Он был уродлив, как смертный грех, но при этом абсолютно независим. Ему было плевать на капризы ветра. Он шел туда, куда указывала воля человека.
— Вооружение проверяли? — спросил я, не отрывая взгляда от монстра.
Нартов подобрался, понизив голос:
— Проверяли. «Саламандры» пошли штатно. И «Горыныч» с палубы рявкнул так, что рыбу глушанули. Тем не менее, детали лучше обсудить в кабинете. Здесь и у чаек уши есть.
Пока матросы вязали узлы на кнехтах, я наблюдал за судном с края пирса. «Ялик» тяжело покачивался на волнах, угрюмый и массивный, напоминая спящего кита, выброшенного в непривычную среду. Впрочем, этот кит отрастил зубы. И пусть появились они от безысходности, остроты им было не занимать.
У самой ватерлинии, хищно скалясь в сторону открытой воды, чернели два овальных отверстия — пусковые желоба, гнезда для «Саламандр». Глядя на них, трудно было не усмехнуться, вспоминая «Щуку» — мою первую, наивную попытку создать самоходную мину. Та механическая игрушка на тросиках годилась лишь для того, чтобы пугать суеверных шведов, однако времена кустарщины прошли.
От тросов мы отказались без сожаления — слишком мало энергии, смехотворно короткий ход. Пороховые ракеты под водой вели себя как пьяные казаки, поэтому решение пришлось заимствовать у воздухоплавателей.
Электричество.
Тяжелые, громоздкие цинк-воздушные батареи, что питали маневровые винты «Катрин», обрели вторую жизнь, упакованные в длинный сигарообразный корпус. Электродвигатель крутил винт напрямую: тихо, без демаскирующего дыма, без предательских пузырей воздуха на поверхности.
Конечно, скорость «Саламандры» вызывала слезы — под водой она ползла едва ли быстрее хорошего пловца. Тем не менее, ей и не требовалось гоняться за быстроходными клиперами. Её стихия — кинжальный удар в упор. По стоячей цели, запертой в гавани, или по идущему в лобовую атаку глупцу.
В качестве аргумента выступал бочонок отборного черного пороха, усиленного бертолетовой солью. Взрыватель — контактный: три медных штыря («усы», как их прозвали механики), торчащих из носа. При ударе о борт любой из них сминается, разбивая ампулу с кислотой, та попадает на запал — и финал.
Подводный взрыв ста фунтов пороха у киля — это не пробоина, это смерть любому деревянному кораблю эпохи паруса. Несжимаемая вода, работая как гидравлический пресс, передаст энергию во все стороны, вышибая днище и ломая хребет киля.
Тактика вырисовывалась простая. Будучи медлительным, «Ялик» не мог состязаться в изяществе с фрегатами, зато броня позволяла ему играть по своим правилам. Игнорируя ядра, рикошетящие от наклонных бортов, этот «морской танк» способен подойти к вражескому линкору на дистанцию пистолетного выстрела. В упор. И, глядя в глаза канонирам противника, хладнокровно выпустить «Саламандру».
Оружие смертника, ставшее оружием победы благодаря миллиметрам железа.
На корме же, хищно задрав
