забастовка? – Я кивнул в окно.
В дыму виднелись вставшие краснокирпичные цеха клекотовской музыкальной фабрики, вход на которую был перегорожен бревнами и набитыми землей бочками. Подъехавшие жандармы делать что-то не спешили – толпа рабочих у баррикад собралась немалая.
– Будь у меня под рукой две роты моего Архангелоградского воздушного, я бы освободил тут все за пару часов. А эти пентюхи неделю возиться будут. – Холодов с презрением военного человека посмотрел на жандармов внизу.
– А по-хорошему не удастся договориться?
– А как? – Клекотов-младший удивленно посмотрел на меня. – Мы с отцом бы и рады. Но забастовщики выставили невыполнимые требования.
– Как и остальные, сократить рабочий день с четырнадцати часов до тринадцати?
Клекотов слабо отмахнулся:
– Ах, если бы. Это, конечно, удар по производству. Но это можно было бы стерпеть. Но они требуют объявить воскресенье выходным днем. Шестидневная рабочая неделя им нужна.
– Безумие какое-то. – Крестопадский от слов Клекотова даже закашлялся. – Бизнес – это война, а работники – армия. И я как-то не видел, чтобы на войне были выходные.
– Не ожидал, что вы такой специалист в бизнесе. – Я позволил себе усмешку.
– Я специалист в войне, – холодно парировал Крестопадский. – Участвовал добровольцем в четвертой экспедиции за реку Обь в составе инженерного взвода. После имел честь защищать Небесный град Архангельск от коммунаров. Принимал участие в отходе наших войск к пограничной крепости Ижевск.
– После этого направились на излечение в свое имение под Екатеринозаводском? – проверила свои данные Ариадна.
– Абсолютно верно, мы с Григорием были ранены в ходе отступления. К счастью, не серьезно, иначе ноги бы мы не унесли. В общем, я пригласил его в свое имение, а позже устроил к барону Клекотову на службу.
Я быстро взглянул на Холодова. Боевой офицер. И оставил службу ради того, чтобы прислуживать барону? Такая хорошая оплата или слишком замарался в кровавой каше на Урале, чтобы вернуться в строй? Скорее всего, оба варианта одновременно.
Я побарабанил по столу. Затем вновь посмотрел на председателя учебного округа.
– Кирилл Аристидович, не могли бы уточнить, что делали в ночь прошлой субботы? – Я назвал дату, когда умер Меликов.
Не то чтобы у меня имелись какие-то подозрения насчет Крестопадского, но побыстрее отмести второстепенные версии я посчитал полезным для дела.
Услышав мой вопрос, председатель учебного округа немного побледнел.
– Меня в чем-то обвиняют?
– Естественно, нет. Просто вы могли бы помочь нам с расследованием одного дела…
– Орфей сказал, что вы хотели встретиться со мной из-за Меликова. Вы из-за этого спрашиваете? Но я с ним и словом не обмолвился. Просто увидел на балу.
– И все же, вас не затруднило бы ответить на этот вопрос?
Крестопадский нахмурился, но наконец пожал плечами.
– До утра в карты мы играли. У барона. Орфей, помнишь, ты как раз в тот день из Искрорецка вернулся.
– Это было днем раньше. В пятницу, а не в субботу, – поправил я попечителя.
Агенты уже успели установить, что семья барона на следующий день после бала отбыла на один из своих искрорецких заводов музыкального инструмента, и вернулись они в столицу лишь в пятницу утром.
Крестопадский развел руками.
– Тогда простите, припомнить не могу, что в субботу было. Видимо, спал дома.
Холодов чуть хмыкнул.
Крестопадский посмотрел на него недовольно.
– Ну, не дома. Я надеюсь, никого здесь касаться не должно, с женой я провожу время или же нет.
– Хорошо. – Я кивнул, прекрасно понимая, что об этом пытать Крестопадского бесполезно. – Давайте вернемся к Меликову. Насколько хорошо вы его знали раньше?
Крестопадский вздохнул и нехотя заговорил:
– К сожалению, достаточно хорошо. Видите ли, я часто гостил у Орфея и принимал участие в выдуманной… шутке.
Наступила тишина, и наконец Орфей развел руками, поясняя со вздохом:
– Я расскажу. Но только не осуждайте меня. Вы сами знаете моего папеньку. Его очень сложно любить. Так что, заметив, что его новая жена влюбилась в моего учителя музыки, мы с Кириллом решили помочь голубкам наставить моему папеньке весьма ветвистые рога. Тут слуг отпускали, там передавали записку. Веселились, конечно. Кто же знал, что он решит с ней сбежать. Неудобно вышло в высшей мере.
Холодов слушал разговор без всякого внимания. Похоже, даже он не особо любил своего нанимателя.
– Я так понимаю, вы все трое потом застали и то, как рядом с городом обнаружили трупы?
– Было дело. Паника царила страшная, – кивнул попечитель учебного округа.
– Вы знали кого-то из умерших?
– Не особо, – помедлив, сказал Крестопадский. – Просто пересекались. У барона в доме проходили званые вечера. Новая жена пыталась, так сказать, разогнать темное царство. К нам захаживали молодые историки, супруги. Весьма достойные люди. Приехали из Москвы Огнеглавой. Он стихи больше читал, такие интересные, про степи-ковыли все да одиночество, она песни пела. А третья жертва, она не из приличного общества, так, играла в театре городском. На мелких ролях. Не более.
– Цель приезда историков? – отчеканила Ариадна.
– Архивы, кажется, поднимали да фольклор изучали. – Крестопадский пожал плечами. – Писали на тему событий, что Петр Третий учинить изволил. В нашем краю, как вы, наверно, знаете, бывший император как раз уже перестал выдавать себя за казака Емельку Пугачева и поднял восстание в открытую. Документов много осталось. Да и легенд тоже. Их они и изучали. Сказ про сто повешенных гусар, про царскую казну, что закопана в степи, да про призрак Петра Третьего, что так и скитается среди курганов.
Так, под легенды, рассказываемые Крестопадским, и закончился наш обед. Больше ничего интересного выведать не удалось, и мы покинули ресторан, провожаемые недобрым гулом рабочей толпы.
1100
Мы с Ариадной сидели в кабинете. Сыскное отделение уже опустело. Также опустели и флаконы со светящимся кровяным концентратом, что составляли ее ежевечернюю трапезу.
Отложив стеклянные сосуды, Ариадна прикрыла глаза.
– Как много в тебе осталось от человека? – наконец спросил я.
– А как вы думаете, Виктор, раз для питания моей биологической части хватает двух флаконов? – Ариадна посмотрела на меня как-то странно и, мне показалось, немного грустно. – Четыреста двадцать грамм. Некоторая часть препарированного головного мозга. Двенадцать срезов спинного. Нервы, срощенные с моими основными системами. Немного тканей для механизированных органов. Вот и все человеческое, что во мне есть.
Часы отбили восемь. За чернотой окна шел промозглый октябрьский кислотный дождь. Уходить от уютного камина кабинета мне не хотелось, и я вновь разложил по столу папки, заведенные на наших подозреваемых. Убрав охладительный ящик, в котором хранился концентрат, я чуть задумался, прислушиваясь к своему состоянию, и наконец после некоторого колебания вытащил из стола бутылочку экстракта сибирского кофейного корня.
