Все оказалось не так просто, костыль проваливался в песок, норовил выскользнуть, и Аманкул несколько раз падал, зарываясь в песок лицом. Каждый раз мысль была только одна: не повредить ногу сильнее. В конце концов он перешел на четвереньки, таща костыль и поднос за собой. К урочищу Белеули Устюрт заметно поднимается вверх, зато там не столько песка, но и воды мало. Она есть, только соленая, от такой жажда лишь усилится.
За ночь на подносе действительно собралась влага, все же хорошо, что уже конец лета, а не его середина. Но, неловко упав, он снова долго лежал без сознания. Днем полз, чтобы больше не падать… ночью снова старательно подставлял поднос, чтобы собрать влагу. Но капель на подносе не могло хватить, чтобы напиться, а солнце все жгло и жгло, на Устюрте в любое время года без воды нельзя…
А воды не было… Сколько дней прошло, он уже не понимал, усилий хватало только на то, чтобы не заблудиться и не уйти вдруг с тропы в сторону. Меркнущее сознание вполне могло увести его туда, где и кости не скоро найдут. Почувствовав, что язык перестает помещаться во рту, Аманкул подумал, что это конец. Он видел таких – потерявшихся, отставших, которые погибали от жажды, иногда их находили, но уже не успевали спасти. У таких всегда бывал вывалившийся синий язык.
Его внимание привлек крошечный кустик, это была не полынь и не верблюжья колючка, которая вытаскивает воду глубоко из-под земли. Кустик означал, что пусть не вода, но хотя бы влажная почва не так далеко, и Аманкул стал копать. Нет, он копал не колодец, нужно было просто добраться до влажного песка, до влажной земли, тогда телу будет нужно не столько влаги.
Удалось добраться пусть не до влаги, но хоть убрать горячий сухой слой сверху, с трудом поборов желание набить рот прохладным песком, Аманкул улегся прямо в раскопанную ямку, прижался к прохладной земле лицом и ладонями. Стало немного легче. Он остался спать в этом благословенном для него «оазисе». К утру язык уже помещался во рту, хотя был шершавым и потрескавшимся.
Караван… это было спасение, но если увидят, что он хромает, могут и не взять, кто станет тащить за собой калеку? И Аманкул, из последних сил превозмогая сильную боль, поднялся и заковылял к каравану. Караван-баши был незнаком, но все равно разрешил следовать с ними… Появилась надежда дойти до Белеули, а там его знают, найдутся те, кто поможет добраться хотя бы до Гургенджи, приютят, пока встанет на ноги. Он отплатит добром за добро, щедро отплатит, еще не бывало, чтобы кто-то обиделся на Аманкула из-за неблагодарности.
День за днем с утра до вечера одно и то же: солнце, ветер и степь. Хотя, нет, конечно, не была одинаковой эта степь. То попадались солончаки, белые, словно заснеженные, то в стороне стояли холмы с какими-то рыжими от солнца и ветра травами, то ветер гнал шары колючек, то виднелись целые поляны серо-голубой полыни, и тогда в воздухе носился ее горьковатый запах, то неожиданно показывалась молодая зеленая травка, невесть как вылезшая после короткого осеннего дождя, то снова пересыпались пески… и снова солончаки, такыры, холмы вдали, полынь и песок… Такыр – это такая ровная площадка, покрытая засохшей глиной. Поверхность словно каменная, отлично сошла бы для вертолета или даже маленького самолета, но ни тех ни других в небе не наблюдалось.
Я не задумывалась над названиями караван-сараев, в которых мы ночевали, зачем, все равно не знаю, где это. Таскичу… Учукан… Кос-Кудук (Кудук, кажется, колодец, это я из песни помнила)… Чурук… какие-то урочища, какие-то солончаки и такыры, даже имевшие свои названия…
Зато неожиданно мы приобрели попутчика, я так и не решила, хорошо это или плохо. Заметила бедолагу я (вот вам и отменное зрение у местных!). Подозреваю, что он просто лежал в какой-то яме возле крошечного кустика, а услышав движение нашего каравана, не сразу рискнул показаться. Охрана напряглась, видно, ожидала следом за одиночкой появления и вооруженного отряда, но все обошлось.
Некоторое время этот попутчик держался чуть в стороне, потом, видно, осмелел и доковылял ближе. Теперь уже к нему поехали двое охранников. О чем говорили, не знаю, если бы и слышала, то не поняла, но прогонять не стали, наоборот, человек направился за ними следом к каравану, он опирался на какую-то палку, неловко подскакивая на правой ноге и, видно, стараясь не наступать на левую. Потом бедолага о чем-то говорил с караван-баши, наконец, как я поняла, тот милостиво разрешил идти с нами. Наверное, это было очень великодушное решение, потому что Карим даже головой покачал не то восхищенно, не то сокрушенно.
– Карим, кто это?
– Не знаю, вечером спросим. Он один, а потому не опасен. Видно, почему-то остался в степи без осла или верблюда, пропадет, если не прибьется к какому-нибудь каравану.
Я оглянулась на найденыша, тот едва держался на ногах, дойдет ли до этого самого караван-сарая?
– Карим, а его нельзя посадить в повозку, он же еле держится?
– Я тоже об этом думаю.
Толмач действительно отъехал, но не к новенькому, а к караван-баши, вся власть в караване у него, иначе нельзя, командир должен быть один.
Найденыш был неимоверно грязен, словно лежал в сырой земле лицом, он старательно отряхивал высохшую землю с себя, но это мало помогало. Карим протянул ему бурдюк с водой, но человек пить не стал, только смочил во рту водой, видно, понимая, что сразу много воды будет гибельно.
Немного погодя бедолага уже забирался в повозку, где ехала Анюта. Это страшно не понравилось моей служаке, она принялась вопить, что этот оборванец натащит ей блох и вшей и что она ни за что рядом ехать не будет. Человек не понимал ни слова, но уж тон-то понял, он послушно слез с повозки, хотя было видно, как ему хочется хоть чуть передохнуть.
Тут уже разозлилась я:
– Ты что себе позволяешь?! Не хочешь с ним рядом ехать, тебя никто не заставляет! Выходи и топай ножками. А ну садись! – это был уже приказ нежданному попутчику.
Конечно, приказ он понял, снова забрался в повозку, стараясь держаться как можно дальше от Анюты. Служанка отвечала ему взаимностью, они забились в разные углы и сидели, исподтишка зыркая друг на дружку – Анюта зло, а ее сосед осторожно.
Ко мне снова подъехал Карим, видно, успокоить. Я покосилась на толмача, неужели так зло орала, что надо успокаивать? Но я правда разозлилась на Анюту, которая непонятно зачем тащится со мной да еще и все время старается создать себе условия получше.
– Скоро Белеули, там хороший караван-сарай, там отдохнем день. И вода есть, вдоволь воды, – усмехнулся толмач. Карим прекрасно знал, чего мне не хватает больше всего. Вообще-то мне больше всего не хватало моих родных, но думать о них запрещено, а кроме них, конечно, воды.
