не коснутся тебя». Мария взглянула поверх деревьев — говорят, недалеко была синагога, но ее сожгли года три назад, в большие погромы. От воспоминаний этих ей стало не по себе. Нужно сказать Дитеру, чтобы он разбил указатель! Черт бы побрал Катю, что заметила: «О, у вас еврейские указатели, вот красота!». Отчего ранее она не замечала, что у них еврейский…
Стук копыт заставил ее вскинуть голову. Из-за поворота показалась знакомая рыжая лошадь, она была в пыли и поте, шкура ее приятно блестела. Мария выбросила к ней руки. Лошадь остановилась близ ее маленькой фигуры, и наездник наклонился, чтобы схватить одну из протянутых рук.
— А, и чего ты тут стоишь? Меня ждешь? И бросила всех без хозяйки?
Мария не дала ему руку. Она сжалась, плечи ее опустились, как у провинившейся в отсутствие мужа жены.
— Да что с тобой? Что-то стряслось?
Вопросы были грубыми, но голос — ласковым. И, как против воли, она заплакала; она стояла, совершенно обессилев, и уткнулась лбом в рыжую шею, и плакала, как в первый раз в жизни. Ярость и страх уступили место горю.
1905–1918
Так же она плакала в детстве, прижимаясь к пятнистой шкуре маленького коня, отчетливо чувствуя запах конского пота и запах грязи с сапога всадника. Плакала она, наверное, от испуга, но кто помнит, что еще может испытывать ребенок, если ему угрожает нечто большее, чем он сам.
Коня привел отец Дитера, офицер императорской армии. Красивое, в необычных розоватых пятнах животное досталось ему как военный трофей. Но вынести взрослого конь не мог, и старший Гарденберг подарил его двенадцатилетнему единственному сыну. Учившийся ранее на чужих, тоже офицерских, лошадях Дитер легко взобрался на дорогой подарок и заявил, что конь этот в будущем прославится, как спутник генерала.
— Я скорее умру, чем это произойдет, — ответила на это его мать.
А она стояла на террасе и глядела, как Дитер теребит гриву, трет широкую шею и похлопывает круп, уже как заправский наездник. Обычно он не обращал на Марию внимания, и ее это даже радовало. Как-то он прокричал ей из седла, чтобы она не лезла под копыта, а то он позволит коню растоптать ее; то было бессмысленно, ведь она всегда стояла в стороне, но Дитеру нравилась власть, что, казалось, источало сильное, уверенное животное.
В серое раннее воскресенье она вышла за ворота — заболела голова от криков маленькой сестры. Тетя Жаннетт кричала, что устала и бросит все немедленно. Лизель возилась с Катей и просила Жаннетт кричать потише или уйти в ее спальню и там уже злиться, сколько ей захочется. А она ушла, набросив поверх ночной рубашки пальто, и шла по тропинке, и наклонялась за полевыми белыми, голубыми и красными цветами. Заслышав стук копыт, она вскинула голову. Пятнистый конь плелся, опустив голову, а мальчик на нем был печальным и сонным.
— Почему ты вышла? — спросил он с непривычным для нее дружелюбием.
— Прогуляться.
— Ты сбежать, что ли, хочешь?
— Нет… нет.
Он понял, что она бы хотела спросить, и ответил:
— Отец уехал опять на войну. Я хотел его сопровождать. Я провожал его на вокзал.
— Но война уже закончилась, — сказала она.
— Нет. Он уехал на Юг, воевать с «красными».
Она понятия не имела, что это за новая война, что за Юг, на который нужно уехать, не пробыв с семьей и недели. Она вспомнила собственного отца, которого не видела более двух лет, и в глазах у нее налились слезы. С невыносимым презрением (вот же девчонки!) Дитер ответил:
— Не реви, раздражаешь! Я же не реву! Вот еще!
И потому, что она не слушалась и продолжала всхлипывать, Дитер схватил ее за воротник пальто и поднял над землей. Она разом замолчала и забила ногами в воздухе, а Дитер грубо затащил ее на коня и руки ее направил в гриву, чтобы она крепко держалась.
— Не реви! Я тебя покатаю!
— Не хочу! Я боюсь!
— Чего? Чтобы офицерская дочь чего-то боялась? Я тебя сейчас огрею!
Говорил он с поразительной серьезностью. Хотя он был лишь на три года старше, он в ее глазах был уже взрослым человеком, уже мужчиной, а тем более на коне — так решительно и грубовато ей говорил отец, если она жаловалась или не хотела нужного. И она послушалась, взялась за гриву и наклонилась, чтобы прильнуть всем телом к теплому телу, от которого привычно (как и от лошади ее отца) пахло пылью и потом.
Чтобы не пугать ее, Дитер пустил коня легко и постарался, чтобы ее не трясло слишком сильно. Она закрыла глаза и наслаждалась мягким движением. Уверенность, сила, безопасность — конечно, безопасность, давно утраченная, — и она была в этом движении. От облегчения ее клонило в сон.
Разом сон оборвался — кто-то сбросил ее вниз. Она больно приземлилась на камень, и от пронзительной вспышки в колене и в глазах громко вскрикнула. Конь остановился. По обеим сторонам в мрачном ожидании стояли два солдата, обросшие, с всклокоченными волосами, в которых, ей показалось (богатое воображение), шевелились вши. Кое-как она встала и позвала, но она была бесполезна — важен был конь, красивое животное, которое можно было пустить на мясо или обменять на новое обмундирование. Дитер отказывался слезть. Стоя поодаль, она заметила, как он возмущен: впервые он, ребенок из уважаемой и богатой семьи, столкнулся с пренебрежением, впервые его оскорбляли старшие, безвестные, ниже его по статусу.
— Убери руки немедленно! — с нелепой угрозой воскликнул он. Голос его был очень высок.
Солдаты на него не злились. Им, наоборот, было смешно. Оскорбившись от их смеха, он закричал:
— Отойдите! Отойдите, говорю! Мой отец — офицер! Не трогайте меня руками!
Взрослые руки стянули его и бросили на землю. Он приземлился на ладони и перекатился на спину.
— Не отнимайте, это мой, мой, он мой!
— Иди домой, — сказал старший, с большим шевелением в волосах. — Наплевать, кто там у тебя. Революция!
— Это подарок отца! Он — офицер! Он вас убьет! Он вас найдет и убьет!
Солдат помоложе оттолкнул его, и он опять упал, на этот раз больнее и со слезами.
— Проваливай домой! Если твой отец офицер, то так тебе и надо. Твой отец — преступник. Кровопийца! Хватит нашу кровь пить! А нам тоже жрать надо! Проваливай к мамкиной юбке!
Коня увели. Длинный его хвост безразлично покачивался — он не понимал, что его забирают у хозяина и ведут — возможно, на бойню. Дитер стоял и смотрел ему
