поднимался словно на дрожжах. Славин подозрительно круто переменил отношение к своей миссии. И стал тщательно следить за своей внешностью. Его туфли горели на солнце. Камнем преткновения для него всегда было бритье, он даже обосновал теорию о том, что часто бриться вредно. Теперь он скоблил свою жесткую щетину ежедневно. Уж нет ли у славинского энтузиазма каких-нибудь «привходящих» причин, кроме деловых?
— Славин, — спросил я его как-то утром в ванной, растираясь мохнатым полотенцем, — а что, у Гмыря-то большая семья?
Не вынимая изо рта щетки, которой он усиленно тер зубы — по всем гигиеническим правилам, — вверх-вниз, вверх-вниз, Славин скосил на меня глаза, потом сполоснул рот, набрав воды прямо из крана, и в тон мне ответил:
— Семья-то большая, да два человека всего мужиков-то…
— Вместе с тобой? — перешел я со стихов на прозу.
Славин не очень весело засмеялся, но прямого ответа не дал. А я не стал уточнять. В конце концов пусть. Не беда. Даже напротив. Чем плохо, если к чувству долга добавляется долг чувства? Лишь бы сохранялась правильная пропорция. А за Славина в этом смысле я не боялся. У него было достаточно развито еще одно отличное чувство — юмора.
Между прочим, во всем, что касалось его личных дел, Славин был скрытным парнем. Я знал только, что дочь Григория Андреевича зовут Наташей. А о том, как развивался роман, я не имел понятия.
Однако шутки шутками, а приятного пока было мало. Прошла неделя, а мне, хочешь не хочешь, пришлось отправить докладную Лисюку. Запечатывая пакет, я живо представил себе лицо нашего начальника, всю гамму чувств, которая на нем отпечатается, когда Семен Афанасьевич станет читать мою — увы! — отнюдь не победную реляцию. Скверно!
Кроме докладной Лисюку, я отправил еще одно послание в Одессу — Петру Фадеевичу Нилину. Я просил его ставить меня в известность обо всем, что может иметь какое-либо — пусть самое отдаленное — отношение к Нижнелиманску. И прежде всего знакомить с информацией, касающейся германского консульства. Вопреки всему я не сомневался, что «нитка» существует и что, начинаясь в Нижнелиманске, она заканчивается у господина доктора Грюна. Просто мы покуда плохо ее ищем…
7. Шофер Илющенко не держит слова
Машина мчалась по ночной дороге во весь опор. Притулившись в углу возле Гены, я тщетно боролся со сном. Сон одолевал, и только выбоины на пути, подбрасывавшие «газик», возвращали меня в явь. Впрочем, и во сне тянулась, не прерываясь, цепочка тревожных мыслей. «Что случилось? Какое чепе? Почему Нилин так экстренно вызвал меня в Одессу? Поднял среди ночи и приказал немедленно ехать… Ведь Нилин не Лисюк! Значит, что-нибудь серьезное… Что же? Что?..»
Гена круто тормознул, словно приклеил машину возле подъезда особняка на Маразлиевской. Было еще совсем темно. Выбравшись из кабины, я посмотрел вверх — окно в нилинском кабинете светилось. Вздрогнув от внезапно пронзившего меня утреннего холодка, толкнул парадную дверь и, показав козырнувшему часовому удостоверение, ступил на знакомую лестницу.
Петр Фадеич сидел за своим столом и, как всегда, спокойно отхлебывал из неизменного стакана в массивном серебряном подстаканнике крепчайший, почти черный чай. Этот стакан чаю в подстаканнике мы считали прямо-таки особой приметой заместителя начальника управления, Ни один сотрудник не мог бы похвастаться, что застал в кабинете Нилина, когда тот не пил чай.
— Налить? — после первого же «здравствуйте» спросил Нилин и дотронулся до висков. Посмотрел на меня сквозь толстые стекла очков — в глазах его не было и намека на обычную нилинскую всепонимающую иронию. — Словом, Каротин, скверная история… Сегодня… то есть это уже вчера утром, мне домой внезапно, вне расписания, позвонил Богдан — вы знаете о нем…
* * *
…Когда Грюн скрылся в своей квартире, Илющенко надел фуражку, которую держал в руке, захлопнул дверку автомобиля, обойдя его спереди, сел на свое место, включил газ, развернувшись, медленно въехал во двор и завел машину в открытые ворота гаража.
Первые лучи солнца уже осветили уличный фасад германского генконсульства, а двор еще был погружен в сыроватую предутреннюю полумглу.
Илющенко поставил машину на ручной тормоз, вылез и открыл боковины капота. Заглянул внутрь. Несколько раз повернул ручку фильтра. Выпрямился. Взгляд его упал на укрепленное на радиаторе кольцо, перекрещенное трезубцем, — фирменный знак компании «Мерседес-Бенц». С досадой он тронул заскорузлым толстым пальцем щербинку на гладком никеле — откуда она взялась?
Потом Илющенко отошел от автомобиля, огляделся по сторонам. В гараже никого не было. Илющенко прошел в задний угол, где над столиком на стене висел телефонный аппарат. Снял трубку и, прикрывая микрофон рукой, не отводя взгляда от раскрытых ворот, назвал телефонистке номер…
Человек на том конце провода тотчас же ответил, словно ждал этого звонка.
— Богдан говорит, — как можно тише сказал Илющенко. — Мы только что вернулись… Не было никакой возможности позвонить, он меня растолкал — я уж спал мертвецким сном. «Собирайся, — говорит, — сейчас в одно место съездим». И не отходил от меня. Так уж вышло. — Он замолчал. Ему показалось, будто рядом что-то хрустнуло. Прижав трубку наушником к груди, он вгляделся в темноватый угол… Нет, почудилось… Илющенко снова приложил трубку к уху. — Извините, тут мне почудилось… Нет, все нормально. Так я говорю, пришлось ехать, вас не предупредивши. В Нижнелиманск слетали. Нельзя мне больше здесь задерживаться. Расскажу все лично. Слушаюсь. Буду ровно в десять там, где обычно.
Он осторожно опустил трубку на рычаг. Несколько секунд постоял на месте. Потом, обойдя гараж кругом, вернулся к машине. Вытащил из гнезда щуп, обтер его ветошью, сунул обратно и, снова вытянув, посмотрел, сколько в картере масла: норма. Вставил на место. Закрыл капот. И снова посмотрел на никелированное кольцо, перекрещенное трезубцем, — фирменный знак «Мерседес-Бенц».
Трещинка на никеле… Это было последнее,
