Читаем без скачивания Голос Ленинграда. Ленинградское радио в дни блокады - Александр Рубашкин

Вспоминая те дни, чаще всего пишут именно о шестом этаже Дома радио, но жили и работали не только здесь. Когда начались налеты и обстрелы, многие переехали вниз, в подвал, который стал своего рода бомбоубежищем. Здесь редакторы литературной редакции встречали ноябрьский праздник сорок первого года, собравшись вместе за скудным столом. В подвале продержались до зимы, но оказалось, что времянку установить там не удается, и пришлось подняться наверх. Этот шестой этаж нес с собой не только опасность бомбежек и обстрелов, но и множество бытовых трудностей. Ведь не было не только света, тепла, не было и канализации…16

На второй день войны комиссаром объекта МПВО стала Е. Прудникова (начальником объекта по должности являлся руководитель Радиокомитета), в ту пору молодая женщина, занятая повседневной работой в редакции «Последних известий». Она была энергична, требовательна, безотказна в делах, которым, казалось, нет конца. Комиссар приходила в столовую проверить распределение дрожжевого супа (на счету каждая тарелка), она назначала дежурных в многочисленные команды – пожарную, охраны порядка, связи, ей поручили организацию работ по расчистке соседнего дома от завала, и она сама старалась понять физическое и духовное состояние человека. Одного нужно было любыми средствами уговорить срочно уехать из города, другому разъяснить, что его место здесь, что именно здесь он принесет пользу. Когда первой зимой стал вопрос об отъезде К. Элиасберга (состояние дирижера было тяжким), Е. Прудникова доказала всем и больному музыканту, что уехать ему нельзя, что без него не быть оркестру, а ведь оркестр еще сможет звучать, он нужен городу… Карл Ильич остался, его роль в музыкальной жизни блокадного города общеизвестна.

В феврале сорок второго О. Берггольц прочитала комиссару отрывки из «Февральского дневника». На другой день комиссар собрала всех, кто был свободен от дежурства, слушать поэму. Автор сменила свой обычный ватник на черное платье, хотя недолго было схватить простуду. И. Прудникова поняла – это для О. Берггольц праздник вопреки всему. Ольга Федоровна сказала: «Об этом я буду читать так». Читать так – вопреки блокаде, холоду, голоду.

Радио поддерживало других, но сами работники радио нуждались в поддержке. Формы ее были разные. И тарелка супа, и кусочек сахара, и доброе слово, и доведенное до всех письмо рабочих Кировского завода, которые написали той зимой в Смольный, что они не просят хлеба – знают, его нет, не просят света – знают, и его взять негде, но они просят «Последних известий». Об этом письме ветераны радио говорили мне, сдерживая слезы.

В дни блокады быт, борьбу людей за жизнь трудно было порой отделить от работы. Но все же оставались всегда дела глубоко личные (у одной умер муж, у другого погибала жена, дом третьего горел уже несколько дней – пожары в городе были затяжные), с ними обычно обращались к партийному секретарю С. Альтзицер. Она ушла с радио весной 1943-го, и многие об этом жалели. Человеком большой скромности, чуткости называют ее герои этой книги, те, благодаря которым всю войну звучал голос нашего города.

Коллектив Радиокомитета потерял многих своих товарищей, но эти потери могли быть куда большими, если бы, сплачивая ленинградцев, объединенных общей целью, радио не создало собственного коллектива. Истощены были все: получали не самую высокую норму снабжения – карточки служащих, а определить степень истощения могли не у всех. Кризис наступал для каждого неожиданно. В этой обстановке на председателя Радиокомитета В. Ходоренко легли обязанности сложнейшие. Мало того, что он в полном объеме отвечал за содержание и своевременность передач, ему пришлось спасать людей от голодной смерти. В. Ходоренко обращался за помощью в областной и городской комитеты партии, Военный совет фронта, писал председателю горисполкома. Убеждал, просил, доказывал. Он добивался для самых слабых замены карточки служащего на рабочую, он включал в списки эвакуируемых тех, кому необходимо было уехать через Ладогу. Каждый день молодой председатель ходил пешком в Смольный. Обстановка менялась, и об этих изменениях лучше всего знали в обкоме партии и Военном совете фронта.

Виктор Ходоренко рассказал о тогдашнем партийном руководстве Радиокомитетом: «Главные передачи просматривали в обкоме или прослушивали. Прямая связь со Смольным сохранялась все время, и там могли слушать даже репетиции. Это давало не только возможность контроля, но и вполне реальной помощи. Нам говорили о том, что сейчас наиболее важно. Иной раз на первый план выходили материалы об управхозе, а накануне прорыва блокады (операция „Искра“) советовали больше говорить о мужестве солдат. Часто соглашались с нашими предложениями.

Многие письма мы адресовали помощнику А. А. Жданова А. Н. Кузнецову17, который помогал решать конкретные проблемы, встававшие перед нами. Через него же были переданы тексты „Последних известий“ за декабрь 1941 года. Жданов прочитал тексты передач и сделал пометки на полях18. В целом положительно оценив нашу работу, он отмечал риторичность в освещении некоторых событий, считая, что нужно давать позначительнее и „погуще факты“. Эти требования мы стремились выполнить. На уровне областного и городского комитетов партии решались и организационные, и творческие вопросы – от бронирования наиболее ценных работников до первоочередного подключения Дома радио к энергосети, от обсуждения ответственных материалов до экстренной помощи ослабевшим товарищам».

Как только открыли стационар в гостинице «Астория», В. Ходоренко достал туда несколько путевок. В стационаре подкормили и подлечили Н. Ходзу, М. Меланеда, А. Любарскую, К. Элиасберга и других. Для некоторых помощь приходила поздно. Уже в стационаре умер Николай Верховский. Не смогли спасти В. Римского-Корсакова. Трагической оказалась судьба Л. Мартынова. Этот молодой корреспондент Радиокомитета первым в конце октября начал опухать от голода. В. Ходоренко связался с медсанбатом, который обещал прислать машину, но лед на Ладоге еще был совсем слабый, и поездка задерживалась. Наконец машина пришла, и в этот самый момент в присутствии медсестры Леша Мартынов умер.

Руководство Радиокомитета стремилось облегчить быт ослабевших людей. Проблемой было все: и что поесть, и где помыться, постирать. На воду приходилось растапливать снег и лед. Не стало дров – на растопку пошли пюпитры, потом добрались до стропил под крышей, они оказались из толстых бревен. Их использовали с большой опаской: как бы не повредить кровлю. Лишь после войны выяснилось, что запас прочен и экономили напрасно. Весной В. Ходоренко удалось оборудовать в подвале парикмахерскую. Там можно было не только подстричься и побриться, но и вымыть голову. Парикмахерша справлялась со всем одна, клиенты выстраивались в очередь, но все-таки это был успех. Сняв ватники, надев обычную одежду, люди преображались не только физически; их вид действовал на тех, кто перестал следить за собой, опустился. Сам председатель всегда было подтянут, в ватнике его почти никто не видел. Судьба человека зависела от кусочка хлеба, луковицы, стакана полусладкого чая, которыми делились друг с другом голодные люди. Те, кто послабее, лежали в Доме радио или в стационаре, другие же, у кого еще были силы, отправлялись на задание, голодные шли через замерзший город ради заметки или корреспонденции с завода или переднего края. В этот же день свежая информация сообщалась по радио.

Ходоренко понимал меру усилий репортеров, корреспондентов «Последних известий», он настаивал на выдаче некоторым рабочей карточки: «Ввиду отсутствия транспорта, они посещают заводы и воинские части пешком и безотлагательно возвращаются в редакции, иногда по несколько раз в день. Понятно, что это требует большого напряжения физических сил». Так писал В. Ходоренко в марте 1942 года, на исходе первой блокадной зимы. Не забуду, как в конце шестидесятых я беседовал с Виктором Антоновичем у него дома, в скромной старой квартире одного из центральных районов города. Он вспоминал о минувшем без той энергии, которая исходила в этом случае от Л. Маграчева и даже Е. Прудниковой. Только когда в комнату вошла Антонина Иосифовна Ходоренко, хозяин стал живей, общительней, напомнив мне, что это та самая стенографистка Антонина Булгакова, доказавшая: Дом радио – весьма опасная точка на карте Ленинграда. В. Ходоренко сказал о военно-производственной травме жены, раненной в голову осколком снаряда на своем рабочем месте.

Тут уж я вспомнил название книги Ю. Алянского, посвященной в основном искусству блокадного Ленинграда, – «Театр в квадрате обстрела». Вот в таком же квадрате находился и перекресток тогдашних улиц Ракова и Пролеткульта. Ходоренко говорил не о себе – о Ф. Фуксе, О. Берггольц, Н. Свиридове, П. Палладине, Н. Серове. Чувствовалось, что ему по долгу службы много приходилось иметь дело с инженерной частью – теми, кто помогал хоть как-то обеспечить Дом условиями для выживания. В этой связи возникла тема списков и обращений в «инстанции». До каких-то тем мы так и не дошли. Я не понял, почему после восьми месяцев в роли и. о. председателя Радиокомитета В. Ходоренко уступил место другому, хотя для пользы дела остался на «хозяйстве» (заместителем) и был по-прежнему активен. Правда, новое назначение избавило его от муки – подписывать приказы об увольнении близких ему людей. А остановить произвол тогда никто не мог… Ходоренко не показался мне «бумажной душой», но слово «списки» в разговоре возникало. Был список на помывку в подвале Дома, и другой – на тех, кто нуждался в немедленном лечении и, главное, подкормке. А еще на те крохи, которые отрывал он от своих обедов в столовой Смольного. Она носила номер 11, но это не значит, что столько их там и было. Важно, что обед давался без вырезки талонов, на столах лежали тоненькие кусочки хлеба. К чаю полагался сахар. Я читал об этом (последнем) у Г. Макогоненко, но он приводит другие компоненты порций от обеда. Я помню, что в одном случае речь шла о двух кусочках хлеба и куске сахара, а в другом – котлетке и кусочке хлеба. Это выдавалось очередному претенденту в списочном порядке – сегодня одному, завтра другому. А Ходоренко говорил, что одни его коллеги уже были дистрофиками, другие находились на пути к дистрофии. Сам председатель не знал, что для окружающих не прошло незамеченным, как он проделывает дополнительные дырки в своем ремне.