Читаем без скачивания Последний поход - Олег Блоцкий

Впрочем, став взрослым и вспоминая те сообщения, Виктора не покидало ощущение, что дикторы тоже едва скрывали торжество, сообщая подобные известия, которые почему-то касались только другой части земного шара.

Но тогда, слушая скорбные сводки, мальчишка ликовал. Пыхтя от усердия, он тащил стул к книжным полкам и вытаскивал из плотного ряда тяжеленный темно-бордовый том Большой советской энциклопедии.

Выписав общее количество американцев, маленький Егоров тщательно отнимал число недавно погибших людей. Подсчитав, он хмурил бровки, вздыхая: в живых оставалось еще много людей.

"Вот, если бы такое извержение, как в Помпеях, - начинал мечтать мальчик, - внимательно разглядывая испуганных людей, изображенных на репродукции известной картины Брюллова, которая висела над старым дермантиновым диваном.

Нет, все-таки не очень много получается, - приходил к выводу пацан, тысяч, может, сто или двести. Но это не мильоны, - горевал он, - и начинал сожалеть о доброте их страны, которая не хочет закидать вредных америкашек, издевающихся даже над своими людьми, атомными бомбами.

А как было бы здоровско, - оживлялся мальчик, - тогда из них остались бы самые хорошие - наши друзья. И мы зажили бы лучше, - думал Виктор, - и мечты уносили его к велосипеду "Школьник" с задорно звенящим никелированным звоночком".

Ребенок закрывал глаза и представлял себя на таком роскошном велосипеде, катящем по асфальтированным дорогам военного городка. Потом, не желая быть счастливым один, Виктор наряжал маму в красивое платье, папе покупал костюм, потому что кроме военной формы у него никогда ничего не было, а сестренке вручал большую говорящую куклу с голубыми глазами, которые обязательно закрываются, стоит только наклонить ее.

Когда сладкие мечты рассеивались и он вновь оказывался в небольшой комнатушке с военными табуретами, половиками, сшитыми из старых солдатских одеял, а также папиным сукном на шинель, которое было уложено на крашеные доски вместо ковра, мальчика охватывала неистовая злоба против тех, кто мешает им счастливо жить, имея свои заветные игрушки.

Как-то, в очередной раз услышав о трагедии там, Виктор радостно взвизгнул - результат впечатлял.

- Что случилось? - мама подняла голову от стола, на котором гладила.

Маленький Егоров немедленно поделился новостью, разумеется, несколько завысив количество жертв. Он улыбался, ожидая увидеть такой же маму. Но вместо этого она схватила влажное полотенце и принялась хлестать им его наотмашь.

- Как ты можешь?! - кричала мама. - У людей горе! Кто-то родных потерял. Сейчас плачет по ним, убивается, а ты веселишься!

- Это враги, враги! - в исступлении орал Виктор, даже не пытаясь вытереть слезы, потоком хлынувшие из глаз. - Их убивать надо! Убивать!

Удары стали чаще и сильнее. Мальчик захлебывался в слезах. Но плакал он скорее не от боли, а от неслыханного вероломства. Впервые мама подняла на него руку! И из-за кого? Из-за каких-то америкашек, которые всем и всегда постоянно мешают.

В комнате показался отец. Виктор бросился к нему - офицеру Советской Армии, не сомневаясь, что тот встанет на его сторону, защитит, не даст в обиду и скажет маме точь-в-точь, как думает Виктор. Еще бы - их армия всегда против америкашек и, конечно же, она сильнее всех на свете.

Каждый вечер, ложась спать, слышал мальчик, как внушительно и мерно шагают солдаты под окнами их пятиэтажки. Затем они начинали петь. Каждая рота пела свою песню:

"...Но от тайги до Британских морей

Красная Армия всех сильней!

Так пусть же Красная

Сжимает властно

Свой штык мозолистой рукой!

И все должны мы

Неукротимо

Идти в последний смертный бой..."

Виктор прикрывал глаза и видел себя летящим на белом коне прямо на цепи врагов, высоко подняв блестящую саблю над головой.

"...День Победы! Как он был от нас далек,

Как в костре потухшем таял огонек.

Были версты, обгорелые в пыли.

Этот день мы приближали, как могли..."

Маленький Егоров в пилотке и портупее с пистолетом в руке стоит над окопом, обернувшись к солдатам, и кричит им: "Вперед! Вперед! Ура! За Родину! Бей фашистов!" А те уже драпают от них. И в одном из убегающих отчетливо видит мальчишка Вовку Печорина - распоследнего ябеду из их класса.

"...Непобедимая и легендарная,

В боях познавшая радость побед

Тебе любимая, родная армия

Шлет наша Родина песню-привет..."

Виктор в парадной форме марширует по Красной площади, неся на вытянутых руках развевающееся знамя. Сердце его переполнено гордостью. Он знает, что немного погодя на брусчатку выйдут танки, пушки, ракеты, которые зримо показывают всему миру их силу.

"...Протянулись гарнизоны

Из конца страны в конец.

Край передней обороны

Это мужества венец..."

Всю жизнь начиная с рождения мальчик прожил в военных городках. Он гордился, что постоянно рядом солдаты, офицеры, такие огромные танки, приземистые и быстрые боевые машины пехоты, казармы, столовые, полигоны, откуда постоянно их прогоняла охрана, когда там шли стрельбы.

Виктор представлял, как на их гарнизон - танковый полк нападают враги и он, конечно же, обманув маму, убежит туда, где папа вместе со своими солдатами сражается с захватчиками. И он тоже будет их бить, а потом, когда одних врагов перебьют, а другие сдадутся в плен (Виктор не станет расстреливать их, пусть они строят для нас дома и дороги), его непременно наградят медалью, как Ваню Солнцева из книги "Сын полка".

Только он, Егоров, никакой не сын полка, а самый что ни на есть полноправный солдат их прославленной дважды орденоносной танковой части, которая брала Берлин. Каждый день, идя в школу, мальчик останавливался возле огромного стенда, увенчанного надписью: "Боевой путь в/ч 70388".

Песни становились громче: роты старались перекричать друг друга, следуя особому армейскому шику.

"...Но от тайги до Британских морей..."

"...День Победы! День Победы! День Победы..."

"...Идет солдат по городу, по незнакомой улице..."

"...Тебе любимая, родная армия..."

"...Край передний обороны..."

- Что случилось? - спросил Егоров-старший.

Виктор обнял отца и торопливо стал пересказывать, почему на него сердится мама. Но тот, выслушав бессвязные запинания и всхлипывания сына, подобрался, оторвал его руки от себя и твердо, резко приказал:

- Марш в детскую! Не выходить оттуда!

Убегая, мальчик прекрасно слышал отцовы слова: "Только посмотри, какой негодяй растет!"

Виктор скрылся в комнате и, презирая запрет, который стал ему сейчас особенно ненавистен, прямо в одежде бросился на аккуратно застеленную солдатскую койку. Рыдая, он все повторял: "Предатели! Предатели! Предатели!"

Мальчик не понимал, как могут его родители называться советскими людьми, есть их, народный хлеб (тут же почему-то вспоминались строки стихотворения, которое они проходили в школе: "Не позволит наш народ, чтобы русский хлеб душистый назывался словом "брот"") и жалеть америкашек. Тем более бить из-за них, проклятых, Виктора, их единственного сына? Он всхлипывал, икал и еще сильнее вдавливал лицо в мокрую подушку, решая, что если враги нападут на их полк, то будет он сражаться совсем в другом батальоне, а отец пусть остается без него.

Не удовлетворившись этим, маленький Егоров немедленно отобрал и красивое платье у мамы, и новый костюм у отца.

"Пусть им америкашки подарят" - ужасаясь своей острой озлобленности против родителей, думал Виктор.

Потом он решил умереть, отчетливо видя, как рыдают у красной звезды на его могиле мама с папой, держа сестренку на руках. Танюшка тоже плачет.

Сестренку было особенно жалко, потому что Виктор понимал: никто, кроме него, так и не подарит ей говорящую куклу, Танюшка по-прежнему будет цеплять на своих крохотных пластмассовых пупсов разноцветные лоскуты, выпрошенные у мамы.

"Вот и нет, - вспыхивал внезапно мальчик, - у Танюшки должна быть кукла назло им. Когда Виктор появится дома с большой коробкой в руках, то родители ахнут и заплачут от радости, но он пройдет мимо и сразу - к сестренке. Потом он заберет ее, и они уедут, потому что с предателями жить не станут".

Именно в тот вечер маленький Егоров твердо решил убежать на Кубу, где живут отважные, смелые и самые лучшие друзья их страны, такие же, как болгары. Но в Болгарию Виктор не хотел - там не было ни пальм, ни беретов.

Над койкой мальчика рядом с портретом Ленина была фотография мужественного кубинца Че Гевары.

Виктор давно мечтал именно о таком головном уборе, которые носят настоящие революционеры. Но теперь он твердо решил, что больше маму ни о чем не попросит. Да и вообще - у него теперь совсем нет родителей. Пусть лучше ему подарит берет сам Фидель Кастро!

До Кубы маленький Егоров не добежал. Его путь на остров Свободы неожиданно прервался в привокзальном отделении милиции. Что последовало за этим - лучше не вспоминать.