Не человек, а золотая жила.
Харли нашел золотую жилу, сидящую в дверях подъезда предназначенного на снос многоквартирного дома на 88-й улице.
Очень скоро они вылезли из долгов и стали получать прибыль. Нэш купил подержанную машину, но категорически отказался подыскать себе жилье.
Он заявил, что не хочет приковывать себя к одному месту. Поэтому он спал в редакции. Принимал душ в ванной, находившейся в конце коридора. У Харли было предчувствие, что в один далеко не прекрасный день Нэш опять отправится бродяжничать, возможно, даже не попрощавшись. Но пока он еще был здесь.
Странно и даже неприятно было то, что и по сей день Харли знал о нем не больше, чем при первом знакомстве. Однажды он совершил ошибку, спросив, есть ли у Нэша родственники. На лице у Нэша появилось странное выражение — то самое, какое появлялось всегда, когда приходилось сталкиваться со слишком назойливой реальностью, — и он ответил “нет”. Но его глаза сказали: “Больше об этом не спрашивай. Никогда”.
Харли больше вопросов не задавал.
И хотя порой Нэш отпускал остроумные шутки, хотя он был, пожалуй, самым остроумным парнем, с каким Харли когда-либо доводилось общаться, у Харли постоянно возникало ощущение, что весь этот юмор ему чужд. Он не веселился, а как будто наблюдал со стороны. Смотрел снаружи внутрь.
— Как насчет пары пива у “Харпо”? — спросил Харли, сознавая, что, скорее всего, впустую тратит время, и все-таки надеясь, что Нэш согласится.
Нэш бросил взгляд на стенные часы. Уже перевалило за полночь.
— Ну, не знаю, — протянул он. — Пожалуй, сделаю еще один пробный оттиск.
— Хватит тебе гореть на работе, — сказал Харли. — Пускай Тути сделает пробный оттиск с утра пораньше. Хоть на минутку оторвется от своего мерзкого вязанья.
— Ты иди, может, я попозже загляну.
— Буду ждать, — кивнул Харли.
Он отправился в пивную “Харпо”, а Нэш сделал окончательную доводку снимка с картой Африки, прогнал фото и текст через копировальную машину, положил сверстанный материал на стол секретарши Тути рядом с кипой вязанных крючком шарфиков и полной окурков пепельницей, оставил ей записку и только потом вспомнил о приглашении Харли.
Харли в одиночестве не останется. Хотя он тщедушный и одевается как хиппи, женщины к нему так и липнут, словно он — новорожденный младенец. Тути уверяла, что всему виной его большие карие глаза — такие глубокие-глубокие и печальные. Нэш полагал, что все это из-за того, что Харли очень добрый. Слишком добрый. Нэш по опыту знал, что добротой ничего не добьешься.
Обычно Нэш не ходил в пивные, но после того, как он опубликовал заметку об Айви, настроение у него было паршивое. Впервые с тех пор, как он начал работать у Харли, что-то стало его точить. Неприятное ощущение.
Он сдал материал в последнюю минуту, и заметка пошла в печать прежде, чем он успел все как следует обдумать.
Все равно что бросить письмо в почтовый ящик. Вот оно стукнулось о дно, и сразу начинаешь об этом жалеть, хочешь забрать его назад. Увы, уже ничего не поделаешь, — поздно.
“Может, пара пива — это как раз то, что мне нужно”, — подумал Нэш, выключая свет. Он запер двери, спустился по лестнице на первый этаж и, выйдя на улицу, направился к пивной.
Слишком тихо.
В голове у него было слишком тихо. Вся штука в том, чтобы постоянно поддерживать внутренний монолог. Не давать ему смолкнуть. Стоит ему смолкнуть, и ты начинаешь думать. Размышлять.
Слова.
Он наполнял голову словами, чтобы ни для чего иного места не оставалось. Ни для мыслей. Ни для воспоминаний.
Но они не покидали его. Они всегда были рядом. Совсем близко. Они его преследовали. Они стучались снаружи и просились внутрь.
Ему нравился ночной воздух. Свежий. Прохладный. Живительный.
“Думай о воздухе”, — приказал он себе.
Скоро осень. Октябрьские дожди. Холодный ноябрьский ветер. Декабрьские заморозки. Может, пора двигаться дальше? Податься куда-нибудь в теплые края.
Нэш набрал полные легкие воздуха и, сунув руки в карманы, двинулся дальше по скудно освещенной улице.
Правда состояла в том, — а он признавал эту правду, хотя многое скрывал от самого себя, — что меньше всего на свете ему требовался родной дом. Ему не требовались друзья. А Харли как раз хотел стать его другом.
Когда-то у него была такая жизнь — та нормальная жизнь, где людям полагалось жить в домах, иметь жен и детей. И друзей. Эта жизнь до сих пор маячила где-то на пороге сознания. Разве не о ней он невольно вспоминал чуть ли не каждый день? Разве не она снилась ему каждую ночь?
В этом страшном сне он возвращался домой с работы. Въезжал прямо в гараж за домом, вылезал из машины. Проходил по дорожке к крыльцу. Вот только дорожка стала уж больно узкой, его ноги на ней не помещались. Он шел как по канату.
Когда он наконец добирался до задней двери, в его руке, как по волшебству, появлялся ключ. Это был запасной ключ, который он так и не вернул агенту по недвижимости, когда дом был продан. Во сне он вставлял ключ в замок и поворачивал. Дверь слегка осела и открывалась с трудом, но он знал, как надо действовать: немного приподнять и притянуть к себе. Надо бы подстрогать эту дверь, чтобы она легче открывалась.
И вот дверь распахивалась. За кухонным столом сидели чужие люди. За его кухонным столом. Семья. Дети. На столе макароны с сыром, стаканы с молоком.
Они смотрели на него в недоумении, и Нэш вдруг вспоминал, что он тут больше не живет, что дом давно продан. Не на прошлой неделе, а много лет назад. Он начинал, заикаясь, приносить извинения. Иногда во сне Нэш начинал уверять, что забыл в доме что-то из своих вещей. Он метался по всему дому, пытаясь это найти, бросался из комнаты в комнату, перед глазами все дергалось, как в любительской фотосъемке ручной камерой. Он искал, искал… Он должен был найти… должен был забрать…
Что? Что он искал?
Потом Нэш вдруг замечал перемены, внесенные новыми жильцами. Пробегая по дому, который больше ему не принадлежал, он замечал все новые свидетельства того, что здесь живут чужие люди. Другая мебель. Новый ковер. Игрушки, множество игрушек, разбросанных на полу.
Иногда он отодвигал их ногой в сторону, упорно что-то ища…
Что?
Эти сны всегда заканчивались одинаково: он вдруг спохватывался, замечал у себя за спиной людей, наблюдавших за ним — молча, в растерянности, но без враждебности. И тут он вдруг понимал всю чудовищность того, что натворил, понимал, какое это безумие — ворваться в жизнь этих людей, как будто их дом был всего лишь театральной декорацией, фрагментом сна.
В этот момент Нэш бросался наутек. Обратно через кухню, мимо растерянной семьи, к задней двери. Когда он выбегал во двор, там неизменно бывало темно. Он кидался с крыльца в эту темноту как в воду, он скорее не бежал, а плыл в этой темноте — прочь, прочь, прочь! Оглядываясь через плечо, он видел, как все они стоят на крыльце в теплом золотистом свете ламп. Мужчина всегда был похож на него. А женщина всегда выглядела как его бывшая жена.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
