Читаем без скачивания Благословенное дитя - Лин Ульман

В секретном домике у Рагнара есть целый ящик всякой дребедени, которую он подобрал на побережье. Вещи из стран, расположенных по ту сторону моря, на востоке. Глядя на надписи, он придумывал алфавит и заучивал иностранные слова. Например, волшебное слово «СТОЛИЧНАЯ», написанное на этикетке водочной бутылки.

Однако первой фразой, которую выучили Эрика с Лаурой, было «йакегой эломсоткоперос тобегой». Эрика помнит, что, перед тем как вечером лечь спать, она повторяла про себя слово «эломсоткоперос». Эломсоткоперос, эломсоткоперос, эломсоткоперос. Произнося его, она поняла всю красоту этого слова. Лаура почти сразу бросила учить тайный язык Рагнара. Он показался ей слишком трудным. А вот Эрика не бросила. Ей нравилось разговаривать на языке, который понимали лишь они с Рагнаром.

Рагнар тихо разговаривал с ней. Они лежали в его секретном домике, она прижималась к нему, а он гладил ее по голове и рассказывал:

Исак был злым королем из страны Дофедофеноп. Он заколдовал остров и все живое на нем — людей, овец, коров, деревья и рыб. Одно ухо у него было огромным, словно окно на хуторе Хембюгд. Он слышал все-все. Все звуки. Слышал, как камбала опускается на дно. Как раскрываются шишки. Слышал твое дыхание, когда ты бежишь по лесу.

Возле Фагероса на автобусной остановке стояла женщина, а возле нее — парнишка лет четырнадцати. Дождь лил вперемешку со снегом. Автобусная остановка представляла собой столб с расписанием и насквозь прогнивший навес, грозивший вот-вот обвалиться. Женщина была в красном клетчатом пальто с поясом и черных сапогах на высоком каблуке. Темные волосы забраны в пучок, в правой руке большой темный зонтик. Парнишка стоял немного поодаль. В кепке, толстовке и широких брюках, он насквозь промок. Между женщиной и парнишкой на земле стояли черный чемодан и желтая сумка с эмблемой шведского футбольного клуба. Женщина с мальчиком пристально смотрели влево, словно желая взглядом наколдовать на дороге автобус.

Проезжая мимо, Эрика заметила их фигуры. Сначала она подумала, что ей почудилось, что женщина и мальчик — просто обман зрения, возникший от дождя и постоянной смены освещения. Она посмотрела в зеркало заднего вида, чтобы удостовериться в том, что это был обман зрения. Однако они действительно стояли там. Женщина под темным зонтиком. Насквозь промокший мальчик в толстовке. Чемодан и сумка на земле.

Эрика свернула на обочину. Включила аварийные огни, достала с заднего сиденья куртку и накинула на плечи. Открыв дверцу, вышла из машины прямо под хлещущие струи дождя и попыталась привлечь внимание женщины или мальчика. Они по-прежнему неподвижно стояли и смотрели в противоположную сторону.

— Эй! Эй! — крикнула она. — Вы двое! На остановке!

Женщина с зонтиком повернулась к ней. Эрика побежала. Мальчик не двигался. Слушал музыку — от ушей к карману брюк тянулся тонкий проводок. Женщина вопросительно посмотрела на запыхавшуюся, вымокшую и замерзшую Эрику.

— Глядя на вас, кажется, что автобуса уже сто лет не было, — сказала Эрика.

— Он должен был прийти десять минут назад, — ответила женщина.

Мальчик вдруг заметил, что его мать (наверное, женщина с зонтиком — его мать, подумала Эрика) с кем-то разговаривает. Он вытащил наушники и прислушался.

— Вам куда надо? Может, нам по дороге и я вас подвезу? — спросила Эрика. Никто не ответил, и она добавила: — Вы совсем промокли. А автобуса нет.

Женщина с мальчиком смотрели на нее так, будто не понимали, о чем это она. Эрика перешла на шведский.

— Особенно ты, — кивнула она мальчику, — на тебе уже сухого места нет.

Пожав плечами, мальчик посмотрел на мать.

— Нам надо в Сунне, — сказала женщина, — вы тоже туда едете?

Вообще-то Эрика ехала в Эребру. Там она собиралась переночевать в дорогой гостинице, вкусно поужинать в ресторане и хорошо выспаться перед завтрашним днем: ее ждет долгая дорога до парома. Все это она распланировала, следуя советам Лауры.

Чтобы доехать до Сунне, надо сделать крюк в двенадцать километров.

— Да, я еду в Сунне, — ответила Эрика.

«Почему бы и нет, в конце-то концов?» — подумала она, бегом возвращаясь к машине в наброшенной на голову куртке. Аварийные сигналы мигали, а женщина с мальчиком и сумками шли следом. Мальчик, которому столько же лет, сколько ее сыну, замерз и промок, а автобуса нет как нет, так почему бы ей не подвезти их до Сунне?

— Вы живете там? В Сунне?

Эрика включила обогреватель на полную мощность и протянула усевшемуся на заднее сиденье мальчику полотенце, которое запихнула в рюкзак перед отъездом.

— Да, — ответила женщина.

Мальчик снова воткнул в уши наушники. Он вслушивался в звуки, слышные лишь ему одному, и смотрел в окно. У него были большие карие глаза и крупный рот. Да, он немного похож на Магнуса. Такой же высокий и худой, с длинными руками и ногами, которых из-за мешковатой одежды не видно. То же хорошо вылепленное лицо, которое в зависимости от освещения и выражения могло выглядеть и детским, и взрослым. Посмотрев в зеркало, она попыталась поймать его взгляд. Ей хотелось улыбнуться ему. Хотелось сказать: сейчас я отвезу вас домой.

— Сколько лет вашему сыну? — тихо спросила Эрика.

Она могла бы и не понижать голоса — мальчик все равно не слышал ее. Время от времени он вытаскивал из кармана мобильник и быстро набирал текст.

— Четырнадцать, — ответила женщина.

— Моему тоже четырнадцать, — обрадовалась Эрика.

До Сунне двенадцать километров, а теперь хоть тема для разговора есть.

— Он не мой сын, — сказала женщина, — а моей сестры.

— Вон оно как, — отозвалась Эрика, — Ну конечно же, вы еще слишком молоды, чтобы у вас был четырнадцатилетний сын. Вы намного моложе меня.

Честно говоря, женщина не показалась Эрике такой уж молодой. В ее облике было что-то старушечье, однако Эрике хотелось вызвать ее расположение. Она испугалась, что оскорбила или рассердила женщину, что она, Эрика, выглядит теперь в ее глазах обычной болтливой клушей и что, если бы не дождь, не холод, не продрогший парнишка и не автобус, который так и не появился, она и близко не подошла бы к машине Эрики.

— Да, вряд ли в моем возрасте у меня может быть сын-подросток, — сказала женщина.

Эрика ждала, что женщина скажет еще что-нибудь. Но та молчала. Она так и не сняла с себя красное клетчатое пальто. Даже пояс не стала развязывать, хотя в машине было тепло.

Эрика подумала: если вдруг окажется, что у них с этой женщиной есть сыновья-однолетки, то они могли бы поговорить о них. Женщина была явно чем-то недовольна (Эрикой? Тем, как Эрика ведет машину? Погодой? Швецией?), и Эрика чувствовала, что обязана как-то задобрить ее. Развлечь. Рассмешить, заставить понимающе кивать или рассказать о чем-то. Тогда их опыт в воспитании детей очень пригодился бы для поддержания чисто женской беседы. «Хотя, наверное, такое больше подходит для женщин, чьи дети еще маленькие», — подумала Эрика, представив себе, как в кафе или в парке сидят матери с грудными детишками, укачивая их на руках или в колясках. Эрика не осмелилась спросить женщину, есть ли у той маленькие дети.

Если роженица мучилась или кричала, что хочет умереть (а с роженицами такое порой случается), то Эрика брала ее за руку и крепко сжимала.

Оставаясь наедине с пациентками, Эрика чувствовала себя уверенной и сама внушала доверие. В отличие от Исака, она любила вешать в кабинете фотографии новорожденных, которые гордые родители присылали Эрике в благодарность за помощь. Исак же никогда ничего такого не делал. Он обычно говорил, что снимает с себя всякую ответственность за ребенка, как только тот вышел из материнского чрева.

Однако за больничными стенами Эрика чувствовала себя неуклюжей и толстой по сравнению с другими женщинами. Особенно когда их было несколько. Они не подпускали ее к себе, будто говорили: тебя слишком много, Эрика. Ты слишком неловкая. Слишком глупая. Слишком шумная. Чересчур застенчивая и неуклюжая. Ты поверхностная. Ты слишком серьезная и бесхарактерная. Ты нам не нравишься. Шла бы ты лучше отсюда или вообще испарилась. Но ты даже этого не можешь. Между блузкой и юбкой у тебя выпирает живот. Когда ты в джинсах, то пояс так впивается тебе в поясницу, словно вот-вот перережет тебя пополам.

Эрика хотела стать частью их мира с того самого момента, когда однажды на берегу, собирая с Рагнаром выброшенный морем хлам, она увидела загорающую на скале Марион и других девочек. На Марион были трусики от бикини в крапинку, она лежала, вытянувшись на самой дальней скале в море, а вокруг нее расположились Фрида, Эмили и Эва. Эрике захотелось оказаться среди них. Ей нравилось смотреть на четырех девочек на скале — они словно принадлежали к какому-то прекрасному сообществу, тайному и неприкосновенному. В зависимости от настроения Марион ее, Эрику, могли принять в это сообщество, а могли и не принять — и тогда она останется наедине со своим жалким маленьким тельцем и вечно будет дружить с Рагнаром, безжалостно запертая в его секретном домике, над которым висят тяжелые серые тучи.